Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

было, то было. Я вот помню, говорили у нас, что в смерти коровы пастух виноват. Это же он заключал договор с хозяином леса. Ну глаза-то чего вылупила? Обещание он какое-то давал взамен на спокойную работу. Например, что не съест малины за всё лето, не будет сквернословить или драться. И шёл себе спокойно в лес, отпускал коров, ложился спать. А как подходило время идти домой – все коровы сами возвращались. Но только пастух нарушал обещание – всё, случалась беда. Могла молния в корову ударить или медведь из чащи выйти и задрать. Вот у нас так и случилось с нашей Утрой.

– Верите?

– Не верю – знаю. Столько лет живу по этим законам жизни и смерти. Всегда на грани между этим миром и тем. Всегда с уважением к тому, чего не поддаётся логике. И нормально.

– Нормально? Я домой хочу, дядь Ген. В город, где всё логично. Где нет медведей ваших, и петухи не летают с отрубленными бошками. И у хозяев леса ничего просить не надо.

– В городе нет жизни. Только бетон, стекло, стерильность ваша. Скучно и предсказуемо: родился, отучился, женился, прожил в своей коробке и умер.

– Зато видите как: пожить успел. Никаких тебе молний и чего там ещё.

– Кому такая жизнь нужна? Тебе, что ли? Получается, ошибся я на твой счёт.

– Ошиблись на мой счёт?

– Да. Редкостная ссыкуха.

– Что это значит?

– Ничё не значит. Ошибся и ошибся. Не время тебе всё рассказывать. Ты мне лучше скажи, отчего меня всё дядей зовёшь? Я же дед тебе. Двоюродный, но какая разница – дед.

– Ха, да точно! Дед! Это другое. Это же внучкой себя почувствовать надо, теплоту какую-то. А я вас не знаю, вы мне чужой.

– Вот и поговорили.

Я фыркнула, закрыла тетрадь и отвернулась к стене. Дядя Гена достал из-под одежды фляжку со спиртом и жадно глотнул. Потом ещё. Дождь не прекращался – всё так же хлестал по крыше и окошку. Я быстро уснула.

Мне опять снились укрепления и финские солдаты, двое. Молодые, обросшие, мятые и грязные. Шли по лесу на шум – кого-то искали. Открылась тропинка, а на ней – ещё солдат. Лежал, за горло держался. Весь мокрый, запыхавшийся. Всё пытался что-то сказать, но заикался, кашлял, будто воды наглотался, что-то показывал руками. Как вдруг закричал: «Мереннейто!» Солдат стало больше – никто не сводил с него глаз. «Мереннейто! Мереннейто!» (Вот оно, то слово, которое я слышала в прошлом сне.) Дальше он затараторил шёпотом (мне бы это и по-русски было не разобрать). Кто-то протянул ему фляжку – он сделал два глотка и сморщился. Попытался подняться, да снова упал на спину. Больше не вставал. Все вокруг мельтешили – кто-то проверял пульс, кто-то осматривал солдата и искал повреждения, кто-то схватил автомат, кто-то кричал (словно проклинал кого-то). Среди всех я опять видела знакомого Онни – он как будто не участвовал в общей сцене, будто на меня смотрел. А тот солдат так и лежал с открытыми глазами. Видимо, умер.

Укрепление, там кто-то есть

– Дядь Ген, а есть такое слово «мереннейто»?

– Есть. Это русалка по-фински. А чего?

– Вы и финский знаете?

– Так соседи же наши. Как не знать? Сколько лет их язык у нас в школах преподают как обязательный. Меня это миновало, но сколь чего знаю. А что тебе от этого слова надо?

– Да снились мне финские солдаты рядом с укреплением. Там одному плохо стало, и он что-то про эту мереннейту стал рассказывать. Кричал так сильно, руками махал. А потом – бац! – и откинулся.

– А.

– Чего «а»?

– Как там твоя бабка поёт: «Он лежит и еле дышит. Ох! Ох! Он лежит и еле дышит, ручкой, ножкой не колышет. Сдох!» – Он покривлялся и залился смехом.

– Да блин, дядь Ген. Здесь ведь сны, сами, наверное, знаете, не просто так снятся. Вы мне скажите, могло быть такое на самом деле, чтобы с русалкой встретился?

– Да могло. Наверное.

– Вы верите в русалок?

– Да кто ж знает: русалки это у нас тут или рыбы, которые надышались войной да пошли мутировать. Я в себя верю. И тебе советую, коли жить хочешь.

– А то как же. Со всеми этими разговорами про смерть.

– Варя, смерть – это нормально. Было бы странно её избежать.

Это был четвёртый день в хижине. Я прошла мимо дяди Гены к своему умывальнику. Обернулась – он удивлённо смотрел на сооружение на сосне:

– Сама смастерила?

Я кивнула и схватила полотенце, которое оставила на гвоздике. Полотенце было всё ещё мокрое, холодное, противное.

– Я просто на всякий случай прошу: мы домой сегодня не поплывём? – спросила я дерзко, без какой-то надежды и просьбы в голосе.

– Нет.

– Окей. Тогда я схожу прогуляюсь до укреплений, ладно?

– Смотри только, в лесу ещё не просохло. Скользко, поди, тебе будет.

– Ничё страшного.

– Не боишься?

– Не боюсь.

– Валяй. – Он улыбнулся.

Я снова надела сумку через плечо и на этот раз взяла длинную палку, чтобы упираться в почву и проверять на зыбкость. Сделала пару шагов от хижины.

– Мудрый человек берёт с собой в лес ещё кой-чего. Свисток там, например, компас, фонарик, топорик, спички в полиэтилене. И еду. Даже если собрался до ближайших укреплений. Ты куда со своей дамской сумочкой?

– Я не потеряюсь.

– Бежать от меня передумала?

– На сегодня – передумала.

– Ну давай-давай. Там есть где поползать. Рядом ещё ихнее кладбище – увидишь. Холмики в несколько рядов и по сосне в каждом.

– Они сосны прямо в могилы сажали?

– Ага. Финны – те, что не шибко православные, – верили, что сосна соединяет землю и небо: мир людей и мир духов. Ну так что, всё ещё идёшь?

– Иду.

– Давай-давай. Нож-то хотя бы взяла?

– Взяла.

– Помирать не собралась?

– Тоже не сегодня. – Я вспомнила про записку и растопырила ноздри от злости.

– Ну смотри. – Дядя Гена отвернулся.

Я пошла через лес – любопытство в солнечный день перебивало любые страхи. Шла через поваленные сосны, кустарники, овраги. И когда через пару минут увидела на сосне свой красный платочек-пояс, взяла левее.

Я дошла до речушки – неширокой, метра в три. Вода скользила по камням, журчала, бурлила в сторону озера – такая же чёрная, как в бабушкиной деревне. Только торчащие камни не голые, а все в зелёном бархате. Я перепрыгнула по самым крупным на другую сторону.

«Мне не страшно. Совсем не страшно. Мне нужны ответы. Слышишь, лес, мне нужны