Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

Дядя Гена еле-еле перевернулся на другой бок.

– Вам наливать, дядь Ген? Или теперь уж чего другого?

– Ну налей, раз уж сделала. Спирту туда бахни только – обеззараживает ещё лучше.

Я закатила глаза, но сделала так, как он велел. Отпив один глоток, он тут же вскочил и выбежал из домика. Я услышала звук рвоты. Оставив котелок под столом, я быстро подскочила к банке с чистой водой, всыпала в неё столовую ложку соли и вышла к нему.

Он сидел на земле, опершись спиной о камень. Глаза полузакрыты. Я подсела рядом и протянула банку – он помотал головой и тут же наклонился в сторону от нового позыва рвоты. Я морщилась от плесков льющейся в озеро жижи и плотного кислого запаха, но не отходила.

– Дяденька Геночка, выпейте, пожалуйста. Можно не сразу всё. Но вам это надо. Это поможет.

– Что там?

– Вода с солью.

– Водка с солью?

– Вода. Это лучше.

– Ой, иди-ка отсюда, а.

– Не уйду.

Он снова наклонился. Новый приступ длился дольше предыдущих. Дядя Гена плюхнулся на землю, откинув голову на камень:

– Ладно, давай.

Я села рядом и передала ему банку, чуть придерживая, когда он пил, чтобы она не выскользнула из рук. Когда дядя Гена выпил треть, из-за горизонта показалась крохотная красная светящаяся точка – рассвет. Мы молча смотрели в ту сторону. Я улыбалась, он – нет. Его снова вырвало.

Когда солнце оторвалось от озера, мы вернулись в хижину. Допив солёную воду из банки, он бухнулся на пол, на свои куртки. Я на всякий случай поставила рядом эмалированное ведро. Закрыла дверь на ключ. Дядя Гена тут же уснул, а я ворочалась, пыхтела, пялилась в светлеющий потолок. И, плюнув на сон, села читать бабушкину тетрадь дальше.

Покойники и Русальная неделя

Веришь или нет, но в нашей семье покойники обязательно заявляли о себе после смерти. Не только Толенька. Мама ко мне тоже приходила: как было время баню топить, так и её телогрейка с вешалки слетала на пол. С глухим грохотом. А я ей: “Да, мамочка, мыться сегодня пойдём“. В баню со мной она тоже “шла“: то ковш с полока грохнется, то камни на печке зашипят, будто кто воды на них ливанул. Мы к такому привыкли – это вы, городские, пугаетесь всего, чего объяснить не можете.

А мы с ушедшими всегда связь держим. Просим помощи, совета, знака – всегда отвечают: грохнут чем-нибудь или во сне кого толкового тебе отправят. Вон пару лет назад Генка с печью не мог совладать: дымила. Попросил помощи у матушки. Следующей ночью увидел сон: она ему на отверстие в печи показала, которое он закрасил и забыл. Утром Генка нашёл то место, побелку снял, увидел отверстие, мусор из него вытащил. Затопил – красота, никакого дыма. Пришёл ко мне, рассказал – помянули мамочку, поблагодарили.

Брата Петьку, самого младшего среди нас, самого позднего, тоже временами слышу. Но только в его день рождения – портрет падает. Это, видимо, он его помянуть просит, стопочку за него поднять.

Интересно вот что: когда Петьке было лет пятнадцать (я тогда уже в Петрозаводске жила, институт заканчивала, а они уже переехали из монастыря в дом, который ты хорошо знаешь), он ночью с товарищами пошёл на реку купаться. На берегу они встретили двух девушек – они были с длинными русыми волосами, сидели на камнях у самой воды и играли в карты. Красивые, бледнокожие, голые, с большой пышной грудью. Парни не дураки, догадались, что девушки – русалки. Поприветствовали их, дурного ничего не ляпнули. В воду не полезли. А те ещё немного поиграли и сказали: “За то, что с уважением к нам пришли, словом грязным не назвали и приставать не полезли, ни вы и никто из ваших родственников не утонет в воде“. Это он мне в письме писал. И хочешь верь, хочешь нет – много смертей в семье было, но из наших и правда ни утопленников, ни просто утопших не было. И сам Петенька тоже по-другому кончил: из окна выпал, шею свернул.

Про русалок, поди, и не поверишь. Но в моё детство и юность все не то что верили – просто знали, что такое есть. И перед тем, как в любую воду заходить, бывало, себя крестили и воду крестом осеняли. У нас и неделя специальная была. Говорили, что раз в год в эту неделю – Русальную – нечистая к людям выходит. И в поле может голой девушкой обернуться, и на камне с гребешком присесть, выдавая себя за красавицу из далёких краёв. Может и в игры какие с местными поиграть, чтобы нахохотаться вдоволь, голосок свой да грацию показать. Пощеголять собой. А потом хвать – и в воду тащит. И не важно: мужик, баба, старик, ребёнок – старались не ходить в Русальную неделю в лес и в поле, не купаться по одному. А бабка моя верила, что любой, кто умер в эту неделю в воде (утопился или утопили), становился русалкой сам. И теперь сам жил в этой рутине: одиннадцать месяцев в году словно рыба, месяц – будто бы и человек.

Наш друг Микой тоже в эту неделю утонул. Кто знает, чем ему это обернулось. Но видела я недавно похожего парнишку. Купался с местными за нашим мостом. Бегали они все в шортах, а я как раз в магазин шла к привозу. Пробежал он мимо, чуть не снёс, без рубашки был. И я родимые пятна у него под рёбрами подглядела. Лицо-то плохо помню, в памяти со временем сто раз исказилось (да и нечистая могла ему помочь стать краше). А вот родинки запомнила: большие, треугольником, как у нашего Микоя. Я, конечно, мимо прошла – ничего не сказала. Но про Русальную неделю ненароком вспомнила. Кто знает: вдруг и наш дружок получил право на вторую жизнь (какую-никакую, хотя бы на месяц в году). Дожить, досмаковать то, что не успел.

После той встречи на всякий случай стала я с собой снова красный бархатный мешочек в сумке носить. Раньше все так делали, чтобы уберечься от нечисти, когда шли в лес. В мешочке – полынь, чеснок, черёмуха и крестик. Говорили, съедобное можно съесть, крестик задом наперёд на шею надеть, и зло мимо пройдёт. А ещё этим мешочком можно