Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

– Нам надо плыть обратно!

– Да что ты говоришь? Ты чего на маяк-то полезла? Сама же сказала, что там твой…

– Нам надо плыть обратно! – Я развернулась, чтобы это прокричать, и пошла дальше, в лес.

– Хорошо, но у меня тут есть ещё дела.

– Нам надо плыть обратно. Сейчас. Я иду к лодке.

– Чего пылишь-то? Сядь, поговорим нормально.

– Окей. Хотя нет, не окей.

Я сорвалась с места и побежала по знакомому маршруту. По шуму сзади я понимала: он рванул за мной. То, что нужно. Я летела, перепрыгивая через поваленные деревья, кустарники, наклоняясь, снова перепрыгивая, снова наклоняясь. Через пару минут я услышала журчащую речку и заметила красную косынку, которую оставила привязанной на сосне пару дней назад. Я чуть замедлилась – дядя Гена был в паре шагов. С криком «Стоять!» он сделал прыжок ко мне – я отпрыгнула в сторону, а он одной ногой угодил в болото. Сразу осознав, что случилось, он замахал руками в надежде за что-то ухватиться и удачно зацепился второй ногой за поваленное дерево. Тощее тельце не перевесило – в болоте осталась только одна нога. Как и у меня пару дней назад. Он подёргал её несколько раз – болото не пускало. Да и, видимо, сил после болезни было ещё не так много. Ворча и фыркая, он лёг на поваленное бревно и обхватил его руками. Ровно как я пару дней назад.

Он завертел головой – я стояла в паре шагов от него и улыбалась. Он тоже усмехнулся.

– Тьфу, забыл про это болото. Варь, дай руку, а.

– Нет.

– Варь, это не шутки.

– Я знаю. Видите косынку? Это я её здесь оставила. После того, как выбралась.

Я резко опустила корпус и руки, чтобы восстановить дыхание – как на физкультуре.

– Ты специально?

– Да. – Я подняла на него голову снизу.

– Ты знаешь, как выбраться?

– Да. А вы хотите?

– Понял. Что взамен?

– Мне нужны ответы. Прямо сейчас вы отвечаете, почему не везёте меня домой. И почему меня никто не ищет – почему у меня ни одного пропущенного на телефоне от папы.

– Это всё, что тебя интересует?

– Это минимум. Дальше посмотрим.

Он ещё немного подёргался. Поёрзал по бревну. Молчал. А я себя успокаивала: «Большой сапог с него ещё долго не слезет. Ни черта у него не выйдет».

– Ладно, Варь. Поможешь мне подкуриться, пока я не кувыркнулся туда целиком? – Он сказал это так легко, будто у него просто были заняты руки – двумя чемоданами или бутылями спирта.

Я достала из его заднего кармана спички и сигареты. И сунула всё это добро себе в карман.

– Нет уж. Ещё не хватало здешние торфяники разбудить. Говорите так.

Он сделал тяжёлый вдох и со скрипом выдохнул.

– Твоя бабушка знает про письмо в банке. Про то, что ты его для меня писала, чтобы к Максу своему сигануть. Пришла она ко мне, ударила банкой о стол (видимо, чтобы дать мне по мозгам этим глухим звоном). Тут твоё письмо и отвалилось от крышки. Это ты, конечно, ловко сообразила. Как додумалась-то?

– А вот так! Дальше!

– Ты там пыталась и умаслить меня, спирт пообещала, и запугать, да? Писала, что видела с Колькой. Вот только бабушка твоя знает, что мы с этим охламоном дружим. Вор или не вор, а всё одно – он мне в первую очередь человек. Видела фотку над кроватью, где спишь, в моей хижине? Эт мы молодые – лет пятьдесят назад.

В общем, мы с твоей бабушкой вместе читали твоё письмо. Кое-где похохотали. Поохали над твоей находчивостью. И решили дать тебе поиграться – с озером, с Максом твоим. Чё ни говори, а домашний арест на летних каникулах – дело горькое. Решили, что инструктаж проведу и буду следить, всё ли у вас там нормально. Вот я тебе на всякий случай про острые ветки тогда сказал и про Русальную неделю, чтобы начеку была и в воду с этим своим не полезла. А сам рядом был: видел, что болтаете, слышал, что он тебе курить предложил. Послушал ещё немного, да и ушёл к лодке. Понял, что ничего интересного. Нужна мне больно ваша детская романтика. Дела у меня были – надо было снова с Колькой переговорить, найти его.

Потом ты опять объявилась. Зашла в гараж – дышала как марафонец, пот по лицу, на руке кровь, волосы в песке и беспорядке. Глаза – во (он показал рукой размер как у чайного блюдца). И этот твой на горизонте с кровавым бедром. И хрен его знает, дурной – не дурной. Можно тебя домой вести или нет.

Пришлось увозить, раскрыть своё место. Так-то ведь я не планировал. Это место только моё было, давно уже только моё. Тайное, если хочешь. Ты же вон читала в бабкиной тетради, что монастырь наш тут неподалёку, что бегали мы здесь, много памяти оставили.

Правда, конкретно этот берег к себе вечно всякую дрянь тянул. Трагедия на трагедии. И как переехали мы в другую деревню, так в монастырь если и возвращались, то сюда нет. На много лет забыли. Только когда отец повесился, тогда я снова стал сюда заплывать. Вон лачужку свою построил. Тишина здесь всегда – ни души, никто не потревожит. Не напомнит, что я пьяница или дурак.

Так вот, тебя отвёз, спрятал, считай. И поехал твоим говорить, что случилось.

А там – дурдом. Вот совсем не до тебя: отца твоего змея укусила. Да как-то так неудачно – прямо в то место, где у него чувствительности нет. Ну знаешь, на голени, где шрам. К вечеру у него просто слабость была, испарина на всё тело, а как я к ним прибежал, так он уже без сознания. Бабка скорую ждала – я с ней. Так и не дождались – ближе к ночи фуру проезжую остановили. И что получается: они поехали в город, в больницу. А я пообещал за тобой присмотреть и за домом.

– Хреново вы за мной присматриваете. И за домом. – Я ухватилась за крохотную паузу.

– Терпения в тебе ни грамма. Я хотел сразу сюда рвануть, но зашёл к себе за вещичками, а там Колька (он у меня прятался, чертяга, опять набедокурил). А там же спирт остался, прямо на столе. Как ждал. Мы и выпили. Колька подрасслабился, рассказал мне про случай с девчонками на озере. Про парня кудрявого с третьим взрослым по плаванию, который всё с