Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

– Да какой при Советах кофе? Хлеб бы был, корову бы не отобрали, и уже хорошо. И чай, и кофе сложно было достать – у нас не было. А нет, вру: один раз нашли мы с твоей бабкой банку финского кофе – в лесу, в местах, где бои когда-то шли. Видимо, ихние солдаты шиковали, ну и побросали всё, когда стали уходить. Мы нашли, домой притащили – мамка банку тут же спрятала. На несколько лет хватило – заваривала, только когда важный гость приходил.

Кофе тёк, плескался по желудку, рукам, голове, ступням. Я всем телом ощущала каждый глоток (он был прав, это как со спиртом). Мысли стали ускоряться. Я, довольная, глядела на дядьку Генку. Он попеременно подносил к губам то свою кружку, то сигаретку.

– Ох, сейчас бы не это баловство курить. – Он повертел окурок и потушил его о камень.

– А что?

– Помню, папка твой из Афгана знатные «Мальборо» привёз. Настоящие, таких мы в то время не видали.

– Так, стоп. Чего? Чего?! Мой папа был в где? Ещё раз!

– У, темнота. Ты и про это не знаешь? Так твой папка как раз под конец Советско-афганской попал. Шрам ведь у него на ноге – как раз оттуда, не знала? Ты спроси у него как-нибудь. Много времени прошло – может, его уже и отпустило. Может, и расскажет. Со мной на эту тему он никогда не трепался. Отмахивался только, как и отец мой после Великой Отечественной, только и говорил: «На любой войне страшно, никакая война не нужна». И всё.

Ой-ёй, если папка и правда был на войне, это многое объясняло. Как минимум его тон в разговорах со мной.

– Дядь Ген, пора. Что там насчёт телефона? – Я не верила своим ушам, но боялась, что он нарочно меня убалтывал.

* * *

Холодный синий мешок так и лежал на полу под столом – как я бросила в первый день, вытащив из него всё необходимое (как я тогда думала). Дядя Гена сел на колени и достал коробку. Из неё – телефон с антенной. Старая «Нокиа». Он встал на ноги и поднял телефон под потолок – связи не было. Он сунул телефон мне в руку и полез в сундук. Достал резиновые шлёпки на замену своим сапогам, снова схватил телефон и вышел к озеру. Прищурившись над маленьким зеленоватым экраном, он ходил по камням. Подошёл к маяку и довольно кивнул: поймал связь.

– Так, премногоуважаемая Варвар Михална, давай порепетируем. Ты же отцу собралась звонить?

– Ага.

– И что ты ему скажешь?

– А всё скажу.

– Вот поэтому и репетируем. Не забывай, что он под капельницами, ладно? У него там интоксикация, полноги опухло, помнишь? Он хоть и папка тебе, и крепкий вроде, и прошёл в жизни много, но наши гадюки его лихо напугали. И ты дочь ему единственная. Понимаешь ты это?

– Ага.

– Репетируем. Начинай.

Он протянул мне трубку, я замялась. Руки одеревенели. Я могла сказать папе, где я? Я могла сказать ему прямо всё? Про Макса, Кольку, домик рядом с маяком, ядовитую землянику, финнов из моих снов, омуты и болото? Или надо было правда его поберечь? Или надо было молчать по другой причине? Я посмотрела исподлобья на дядю Гену и от бури мыслей не заметила, как закусила нижнюю губу – целиком всосала.

– Ну давай. Я – это твой папа. Говори, чего хотела. – Дядя Гена изменил голос на более игривый, расправил плечи и встал в позу боксёра. Согнув руки в локтях, он стал пружинить на ногах и играть плечами, будто поднимать и опускать ими что-то невидимое. Это была папина выпендрёжная поза – он хорошо её срисовал. Я засмеялась и кивнула.

– Пап, привет, это Варя. У меня… Всё хорошо. Я много дышу свежим воздухом, часто бываю с дядей Геной на озере. – Тут у меня вырвался смешок. – Как ты, как укус?

– Я тебе что про озеро говорил?! – Резкий ответ дяди Гены вмиг расправил мою улыбку.

– Да мы тут…

– Обещай, что больше туда не попрёшься! Даже с Генкой!

– Да, пап. Как нога?

– Да уж эта нога. Как и выжил – не знаю. Такой ужас тут пережили. Голень до сих пор ноет. От пятки до колена. А в тот день – так её будто через мясорубку прогнали. Я же от боли даже сознание потерял, Варь, пока ты там у Генки пропадала. Сейчас вон капельницы эти без счёту. Уже и тыкать некуда, а тычут.

Я зло усмехнулась. Уж больно было похоже на папино нытьё и вечное перетягивание одеяла на себя. Моих коротких ответов ему всегда было достаточно, чтобы найти, за что зацепиться. Моего «всё хорошо» ему всегда хватало, чтобы начать говорить о своих бедах. Я начала беситься – мне будто грудную клетку забили шариками, и они жутко мешали дышать.

– Пап, ты меня любишь?

– Конечно, люблю.

– Пап… Я не дома. Не у бабушки, не у дяди Гены. Я чёрт знает где. Живу в каком-то сарае – ну ладно, в хижине, под заброшенным маяком. В туалет хожу за кусты, голову мою в ледяной воде. Прямо в озере, пап. Хрень какую-то вижу по ночам, голоса погибших солдат слышу. В болото раз угодила, чуть с маяка не сорвалась – колено исцарапала. А тебе вообще нет дела, да? Змея тебя укусила, да? Капельницы, белые простыни, питание четырёхразовое, бабушка рядом. А почему со мной никого нет?! Ну, кроме этого… – Я глянула на дядю Гену и злобно закончила: – Кроме этого старого психа, повёрнутого на этом клочке леса.

Дядя Гена нахмурился, но не смутился. Продолжил:

– Ты же сама сбежала. Я тебе разве не говорил сидеть дома?

– О да. Говорил. И ты был прав. Ты всегда прав. Классное чувство, да? Это же важнее всего для тебя: чтобы правда – за тобой. Важнее, чем семья, чем я, чем мама. Чем хоть какое-то тепло, доверие. Почему так? Почему, пап? Почему ты считаешь, что имеешь право решать за всех нас, учить меня жизни? Почему ты не можешь сказать «моя умница», быть рядом, когда мне хреново, просто поддержать? Да, даже в моих бестолковых ошибках! Мне шестнадцать, папа, я не знаю, как жить, и это нормально!

Дядя Гена начал выходить из роли – телом. А словом всё ещё было очень похоже.

– Нормально? Да уж как же! Ты пойми, дурья твоя башка, ошибки