Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

– Дура. В этом же весь смак. Вся радость. Хоть и короткая, зараза. Могло бы и не быть, а было. Вон у твоих родителей тоже было. И ты у них есть – вон какая чу́дная. Зря, что ли?

– Вот именно, дядь Ген…

– Всё, не могу больше. Надоели мне твои разговоры. Сходи за спиртом, а? Разведи в стакане – ты знаешь как, я помню твоё письмо в банке с огурцами.

Тонкий осколок карамельки окончательно растаял на языке. Я смотрела на дядю Гену, на озеро, мокрые камни, на маяк, снова на дядю Гену. Я нахмурилась, упёрла руки по бокам, сморщила губы. Всем видом хотела показать: за спиртом я не пойду. Терпеть не могла пьяных взрослых, не хотела, чтобы сейчас всё тоже этим кончилось.

– Рано, дядь Ген. Я ещё хочу спросить: есть ли у вас фотки? Ведь точно же есть. Ну, там, где вы молодой? Представить уж больно сложно, что когда-то вы были нормальным. Счастливым то есть.

– Ну ты и дрянь, конечно. – У него вырвался смешок, и он тут же погрозил мне кулаком с четырьмя пальцами. – Ладно, будут тебе фотки.

Он сходил в хижину и через пару минут вынес коробку с бумагами. Перебрав всю кучу, вытащил первое чёрно-белое фото. По взгляду я поняла, что это он и его Полинка (не держи он это фото в руках, ни за что бы не догадалась). Молодые, красивые, молочные. Лет по двадцать им. Глаза лучистые, светлые. Стоят рядом друг с другом на фоне училища – она в простом платье в крупный горох ниже колена (наверное, сама шила), он в белой рубашке с коротким рукавом и тёмных штанах. Спины ровные, руки по швам, а два пальца переплетаются. И по одним только пальцам понятно, как они хотят сбежать от этого фотографа и зарыться где-то наедине. Даже мне понятно.

Второе фото было побольше размером и, видимо, с их свадьбы – дядя Гена никак не прокомментировал. Сказал только: «Вона – мы». На фото была толпа народу посреди поля. Кто махал, кто хлопал, кто смеялся, кто с баяном, дядя Гена и Полинка в центре (целовались, сплющив губы друг друга так, что и губ-то не было видно).

Третье фото он долго не мог найти. Плюнув в сторону, перевернул коробку, и на землю вывалилась куча бумаг, записок, писем.

– Чёрт, эту ерунду надо было выкинуть сразу, – он буркнул себе под нос, смял одну из записок в комок и убрал в карман. Прямо под запиской оказалось третье фото: снято по плечи, две смеющиеся головы занимают весь кадр. Он хохочет, смотрит влево, она прижалась к нему, одной рукой обняла его за шею – тоже смеётся, смотрит в камеру. Им там лет по тридцать – красивые, сочные, счастливые.

Дядя Гена разложил передо мной три фото.

– Посмотрела?

– А слушайте, это здесь вы чего, когда?

– Посмотрела?

– Ну посмотрела-посмотрела.

– Всё, гуляй.

Он сгрёб фотографии, швырнул на дно коробки, а сверху – стопку остальных бумажонок. Встал и грузно потопал в хижину, я за ним. Он подошёл к столу, взял с полки две банки, стакан и развёл спирт. Чуть больше половины стакана. И спокойно его опрокинул, глотая не спеша и ровно. Я скривилась. Он поднял на меня глаза и игриво улыбнулся.

– Нет, мало. – Налил ещё, снова разбавил и так же медленно выпил. Будто полдня копал картошку в духоте, а теперь никак не мог напиться водой из колодца.

– Я пойду на свежем воздухе прилягу. Ты меня буди, если что.

Я опять сжала губы и ничего не ответила – он побрёл к маяку, кое-как залез на бетонное основание, свернулся, как кот, и на медленном выдохе закрыл глаза.

Завершили мы, конечно, нескладно, но мне всё равно было тепло от этих разговоров и фотографий. Столько честности, столько слов от старого алкоголика за один день. Я смотрела на этот клубочек под маяком и улыбалась.

* * *

Старая «Нокиа» лежала на столе. Постояв над ней с минуту, я решила позвонить бабушке. Её мобильник не отвечал. Ну, была не была, я набрала папу – голос на конце провода, как всегда, звучал резко, будто его владелец всегда был готов обороняться или нападать.

– Пап, это я, Варя.

– О-о, это что это? – Голос тут же изменился, стал надменнее, тягучее. – Это Варька соизволила позвонить, представьте-ка себе! С какого номера набираешь?

– Так с дяди-Гениного, пап.

– Да как же! Ну чё ты там, голодаешь? Или Генка подкармливает? Дома бардак?

Вдох – раз, два, три, четыре – выдох. Даже не смотря на неприятный тон, я была рада его слышать. Еле сдержалась, чтобы не выпалить всё сразу.

– Эм, чисто дома! И не голодаем, спасибо! Вы когда обратно?

– Говорят, день-два, и обратно. Не отпускают пока. Говорят, слишком долго я проходил с этим ядом в ноге – который день ахают, удивляются, как это я не заметил, что в ноге две дырки от зубов. Так ты откуда звонишь? Что за номер?

– Так дяди Гены. Он тебе разве не с этого звонил сегодня?

– Чего? Когда? Чего ты мне опять зубы заговариваешь?

– Пап, а можешь бабушке дать трубку? Мне срочно.

– Чё, дом без нас развалила?

– Пап, пожалуйста! – Я начинала закипать.

Послышалось его недовольное бурчание: «вот она», «от рук отбилась», «за воспитание», «на, тебя».

– Да, Варенька, слушаю.

– Бабушка… Ба, я… Я соскучилась очень.

– Варь, ты прости: его тут не оставить – то одни лекарства требуют, то другие. Видишь ли, не сразу мы рану эту приметили – тут даже до внутренних кровоизлияний дошло. Тебе Генка всё передал? Про мать сказал? Что она к тебе едет?

– Чего? Нет, я не в курсе.

– Вот алкаш, последние мозги небось с утренней мочой ушли. Мать твоя как узнала, что тебя с Генкой оставили, запричитала: мол, человек он ненадёжный, пьющий. Взяла билеты на поезд. Не знаю, правда, есть ли в этом смысл. Едва ли она к тебе раньше нашего приедет. Но она всё равно взяла – сегодня выезжает. И мы, как папку выпишут, тоже сразу обратно. Попутку поймаем и приедем. Хоть ночью, хоть днём, но вот как только, так сразу. Там Генка тебя не обижает, дом не забросил?

– Погоди, бабушка. Ты дяде Гене про маму когда сказала? – Я проговорила это очень тихо, встав в дверной проём, выглядывая, проверяя, он всё ещё на