Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

он был прав. В разводах я не смыслила. Да и в отношениях тоже. Только в теории: любила читать про это в книгах. Для себя ждала только один сценарий: полюбили друг друга – так навсегда. Взял за руку, поцеловал, провстречались, поженились, нарожали детей, подняли детей на ноги, напутешествовались, встретили старость в своём домике у озера, умерли вместе в одной постели. Но в отношениях я не была ни разу. А целовалась – так вот только если с Максом посчитать. И кажется, даже в этом облажалась.

– Ну так чего? – дядя Гена спросил ещё раз, я снова не отвечала. Вспомнила, что из разведённых (и близких) у меня была только бабушка. Мне было лет девять, когда она рассказала, почему не жила с дедом. Помню, я думала: всё просто, она ошиблась с выбором, человек он ленивый и выпивающий – вот и вся причина.

Все ещё спали, а я тогда к бабушке на кухню прибежала. И возьми да ляпни: «А чего дед с тобой не живёт?» А она возьми да ответь: «Так он изменял мне, Варь». Я тогда рот разинула и ни звука ни издала – побоялась спугнуть. Со мной до этого никто из взрослых о таком не говорил. А бабушка и не собиралась останавливаться. Рассказала: «Он много лет за мной ухаживал, по пожарной лестнице копчёную воблу в больницу таскал, белые каллы дарил, билеты в кино и театр покупал на лучшие места. Любили мы друг друга – страсть как любили. Жили где придётся, ничего у судьбы не просили. Сына вон какого воспитали – отец он знаешь какой был. Да и муж – я за ним, как за каменной стеной.

А потом узнала, что изменял мне с соседкой, изменял с секретаршей, изменял в командировках с попутчицами. Как узнала однажды, на этом для меня наш брак закончился. Он был моим первым мужчиной – последним и остался, но на этом всё. Как мужчина он стал мне неинтересен. Дала себе обещание – терпеть, пока дети не подрастут, пока до пенсии не доработаю. Никому ничего не рассказывала: ни друзьям, ни родственникам, ни подругам. Только брату Генке говорила. Знала, что не проболтается, что у него свои брачные скелеты в шкафу».

– Ничего я в отношениях, браках, разводах не смыслю, дядь Ген. Но ведь…

– Ша! То-то же. Вот и отца по их отношениям с матерью не измеряй. Свои с ним строй.

– Дядь Ген, а вы моего деда помните?

– По всем неугодным тебе мужикам в роду пройдёмся? Да помню, конечно, тоже ничего плохого сказать не могу.

– А как так, ничего плохого? Он вообще-то бабушке изменял! Сначала любил, конечно, она сама говорила, а потом, видимо, нет. Как это так?

– Я не знаю, Варь. Бывает. Никто тебе вместе с человеком не выдаст гарантию, что он будет любить до конца дней, исправно ухаживать, следить за фигурой, своими мозгами, за тем, что заливает в глотку. Ну и за тем, кому решит присунуть, прости господи.

– А зачем тогда жениться и обещать друг другу всю эту чепуху?

– Ты где тут у меня справочник увидела? Я жизнь прожил долгую, но это не значит, что я чего-то понял. Давай так: люди делают то, что им выгодно. Отказываются от чего-то тоже в надежде на подарок от жизни (кому – деньги, кому – здоровье, кому – счастье). Вот только нет гарантий, да и правильных ответов тоже нет. И ты от деда своего отстань, от папки своего отстань: иногда развестись лучше. Иногда уйти с работы лучше. Уехать. Лучше, чем терпеть и ждать, когда же всё закончится. А то, что тебе там что-то несправедливо, так это нормально: все так живём.

Я вспомнила про его жену Полинку. Никогда не видела вживую, но имя её, бывало, упоминали. Где она, что у них произошло – я никогда не спрашивала.

– Дядь Ген, расскажите про жену. Вы развелись или чего?

– Вот же прилипала! Тьфу ты! Поди, в болоте сгинуть было бы не так уж плохо. Отстанешь, если попрошу?

– Неа.

– А если на лодке покатаю тебя вдоль берега?

– Нет.

– Ладно. Но там ничего интересного. Всё как у всех. Сначала любили друг друга. Но как оно бывает… Насмотреться друг на друга не можете. – Дядя Гена прервался, громко сглотнул слюну и достал сигарету. – Током бьёт, когда пальцы её трогаешь, плечи трогаешь, шею целуешь. Насидеться не можете рядом, времени вместе всегда мало – всё не досыта. И такое это всё новое, непривычное, яркое. Как будто награду получаешь за все свои прошлые беды, за всю черноту, что видел и знал. Вот вы сбегаете с училища, бежите в парк, валишь её в траву, целуешь – так целуешь, будто слопать хочешь. Всю с ушами и пятками. Вот вы съезжаетесь, тонете друг в друге. В платьях, рубахах, подушках, завтраках, ужинах, в этой нежности и заботе. – Он медленно затянулся и отвернулся к озеру. Изо рта облаком выплывал тягучий густой дым. – Проходит год, и вы подуспокаиваетесь. Два – утихомириваетесь, привыкаете. Десять-пятнадцать – детей нет, денег и новой прекрасной жизни, на которую были все надежды, тоже, – и вот вы уже перестаёте друг другу улыбаться. Только что хохотали с соседом над кошкой, а друг на друга взглянуть не можете – тошнит. Что-то случилось? Не. Просто картинка не сложилась, вот и разлюбили друг друга. Раз – и всё. А разойтись не могли. Даже думать об этом страшно. Ведь вон с какого тепла начинали. Было, всё было, вот ровно с этим же человеком, с этими же плечами, руками, бёдрами, губами. А раз было, терпели. И мучили друг друга своим присутствием. Ну до поры до времени. Твоя бабка как от деда ушла, так и мы вслед за ними решили, что хватит. Нам-то ещё полегче ихнего было: ни детей, ни кошек. Развелись. Полинка померла вскоре. Вот и сказочке конец.

Померла вскоре? Я хотела продолжить расспрос дальше, но сразу передумала. Новое облако густого дыма заструилось с его припухлых тёмных губ. Я смотрела на него – смуглого, сморщенного, с блеклыми полупрозрачными глазами и редкими седыми волосами-щёткой. Смотрела и не верила, что он когда-то тоже любил, тоже теребил пальцы, целовал чью-то шею.

– Всегда так?

– Наверное.

– Тогда хорошо, что Макс мудаком оказался. На хрен всё это – прочувствовать, прожить, а потом потерять. Видеть того же человека рядом, а уже не ёкает, а тошнит. К чёрту. Стану фотографом, уеду