Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

деревенскими девками тёрся, который Машиных внучек на лодке катал, – я сразу твоего с кровавым бедром узнал. Решил, что не зря тебя увёз. Лучше переждать. Ибо ни хрена не понятно. И в доме бабки твоей всё равно никто не ждёт. Ну? Довольна? Интересно жить на этом свете, да? Ну, скажи?

Я страшно обиделась. Как они могли уехать? Ладно отец, но бабушка. А как же я? Как можно было выбрать в этой ситуации не меня? Как можно было оставить меня на алкоголика? Я едва не расплакалась, но нить не потеряла. Так, гадюка, папа, больница. Макс, утонувшие девчонки. Колька.

– Так, а теперь про Кольку.

– Как ты отсюда вылезла? У взрослого мужика сил не хватает. – Дядя Гена опять подёргал ногу.

– Про Кольку!

* * *

– Ну а чего? Там долго, Варь. Что ты хочешь?

– Он к бабушке в дом залазил, обокрал. К тёте Кате залазил – напугал её до смерти. Бабушка говорила, что на него вся деревня зуб точит, а вы чего? Какая дружба с таким человеком?

– Гнилым, да? Твоя бабка обычно так о нём отзывалась.

– Ну?

– Так что рассказывать-то? Ворует он, да. Но мужик-то хороший. Судьба у него тяжёлая, вот и ворует.

– Ну?

– Мы же все с этих мест, с монастыря. И он тоже здесь был. Сильно младше, но в школу ходил в ту же, что и мы, играли вместе, по укреплениям бегали вместе.

Видишь ли, у него мамка с бабкой были в концлагере. Эта война по всем по нам прошлась. Бабка его там и померла – то ли с голоду, то ли от туберкулёза – не помню. Быстро померла – буквально через пару месяцев с того, как финны Петрозаводск взяли. Кормили там, сама понимаешь, отвратно. Грамм триста муки с бумажной примесью в день, грамм сто гнилой колбасы или селёдки – раз в три дня. Хоть обожрись. Бань первое время не было. Последние калории узники на ловлю вшей тратили, пока не привыкли. Нечистоты из выгребных ям сливались в реку – из той же реки брали воду для заключённых. В общем, было от чего помирать.

А мать была совсем девчушка, маленькая, но крепенькая – финны её определили в бригаду, которая рыла могилы, ямы для мёртвых и полумёртвых (но уж очень неугодных). Какова жизнь, да? Смерть повсюду. Просыпаешься – рядом ходит, работаешь, считай, на неё, спать ложишься – она тут как тут. И ведь разговаривать нельзя, пожалеть никого нельзя, петь нельзя – не положено. Вон чего Колькина мамка прошла. Три года она там была. Вернулась в восемнадцать лет, как говорили, вся седая.

Что дальше было: война закончилась – с фронта пришли не только простые парни, герои, но и бывшие уголовники, которым за участие в боях обещали помилование. А они и рады были на войну пойти – им снова было всё дозволено. И жестокость, и свободная жизнь.

Нет такого, конечно, что все финны плохие, а все наши хорошие. Один зверюга (из наших, карельских) попался Колькиной маме. То ли с магазина она шла, то ли с почты – пристроился прямо за ней. А как свернула она к дому, схватил, руки заломил, нож к горлу приставил и изнасиловал. Пока насиловал, рассказывал, как война ему вторую жизнь дала – мол, никто теперь слова не скажет поперёк: он теперь герой страны. Говорил, что гордиться должна – её советский солдат выбрал, не калека даже. Помучал он её и смылся, оставив лежать на тропинке.

Вот она Колькой и забеременела. И ведь нет бы молчать – дать сыну и себе жить нормально. Видимо, у неё тоже свой лимит на добро закончился. Иссякла. Озлобилась. Все свои страшилки концлагеря и первых лет после войны Кольке вместо колыбельных рассказывала. Он наизусть знал, как её били, какие страхи она видела, какую дрянь ела вместо нормальной еды. И как её урод этот насиловал.

Крыша у ней поехала. Запила, зашумела, в драки лезла. Понятное дело, на Кольку ей было плевать – он для неё был дитём дьявола. Била его за любую непокорность, за любой писк невпопад её настроению. Сама ничего не ела и его толком не кормила. Мы когда с ним познакомились, он голодал жутко. Весь такой щупленький, маленький, дёрганый. Щёки впалые, волосы грязные, все кости углами торчали. Рёбра через рубашку можно было пересчитать. Он ещё тогда подворовывать начал, чтобы хоть чуть-чуть силы поддерживать. Но учился при этом хорошо – сочинения какие душевные писал, почерк красивый. И в школе знали его горе – всегда хвалили и старались приободрить.

Как-то раз было дело: пришёл он в школу – его в коридоре (бледного, тощего) директор увидел. К себе в кабинет вызвал. Написал какую-то записку – попросил, чтобы тот срочно отнёс её жене. Колька побежал. А жена директорова записку развернула, и Колька увидел: «Покорми этого парня – да от души». Она посадила его за стол, смущённого, накормила и супом, и котлетами. И хлеба с собой дала – он его потом высушил, распихал везде.

А вот матери дела совсем не было. Утопилась она, когда Кольке пятнадцать лет было. Взяла лодку у местного рыбака – попёрлась на озеро и, видимо, прыгнула в воду. Не думаю, что омут или шторм – тоска скорее. Долго тело не могли найти. А когда нашли, там такой страх был – не на что смотреть.

В общем, мы Кольку-то на себя взяли. Он младше, но с нами везде ползал. На танцы в клуб ходил, со мной на лесопилке работал, я его учил с пилой, топором, верстаком и рубанком работать, как меня когда-то отец учил. Шабашили вместе.

А он пить начал. Понятное дело, сложно было выдержать на себе такую память. Пил и мать проклинал. Мол, дура, зачем рожала? Зачем грудью кормила? Уж лучше бы утопила, как котёнка, – куда милосерднее, чем знать, что родная мать ненавидит. Пил Колька рьяно – так и с работы попёрли. Воровать начал по-крупному, не только еду. Что интересно – принципиально только у баб да бабулек всё таскал. Так и к тёте Кате ползал. Так и к сестре моей, твоей бабке.

За последнее я ему, конечно, взбучку устроил. На берегу махались. Ребро ему сломал. Он на какое-то время исчез – в другую деревню перебрался. А потом опять пришёл – и опять ко мне под крыло.

Жалко его, Варь, очень жалко. Хороший он так-то мужик.