Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

Когда не пьёт, такие шутки шутит. А ловелас какой – бабы его ой как любят. Маленького, тощего, но, видимо, проворного в делах-то в этих. И ведь шестьдесят лет в обед, а ещё что-то может с ними. А в уши как начнёт лить про любовь да про тоску – ай!

В общем, держу его при себе, берегу как могу. Даже ворованное разрешил сюда таскать на передержку. Не сдаю его. Когда он к тёте Кате залез, я его тоже тут прятал. А то его ведь вся деревня обещала отмутузить. Жил у меня тут с неделю. Я ему продукты возил, сидел с ним. Следил, лишь бы топиться не пошёл без моего ведома. А он перепсиховался да сам тогда ушёл.

Довольна?

Я смотрела сквозь него, пытаясь переварить всё, что услышала.

– Он может здесь снова появиться?

– Не. Мы договорились, что он не частит. Раз в месяц примерно ворует, а в этом месяце уже было. Даже если рискнёт чаще, сюда не сунется, ибо я для него, кажется, что-то ещё да значу.

– А кружка с земляникой – его рук дело?

– Пока не знаю, Варь. Спрошу. Может, перепил опять. Может, сказать чего хотел толковое, напомнить о себе.

– А записка?

– Да это вообще выпало откуда-то или ветром принесло. Забудь про неё.

– Нет, так не пойдёт…

Тут из болота раздался знакомый «хлюп». Болото забрало сапог – ногу отпустило. Дядя Гена пошатнулся, но устоял. Обе ноги снова оказались при нём.

– А-а-а, вот, в чём фокус! – Он захохотал. – «Чучело какое, а не болото. Сапоги-то хорошие! Нужная вещь в этих лесах! Куда я теперь в одном-то?

Потоптался на двух ногах, потеребил красный платок на сосне. И выпалил:

– Дура ты, Варька!

Я села на землю. Потом легла на мох и просто смотрела вверх на чёрные, медленно качающиеся верхушки сосен в голубом небе. Вдох – раз, два, три, четыре – выдох.

– Дядь Ген, как там папа после укуса? Вы когда последние новости получали?

– Ну давай позвоним и узнаем.

– У меня ни хрена тут не ловит. Да и сел телефон. Совсем.

– Ну у меня-то есть. Иди и звони.

– Где, чего? Телефон? В смысле? – Я приподнялась на локти.

– Так в мешке – я его сразу с тобой отправил. Ты коробки открывала?

– Нет. Вы по-честному?

– Ладно, пошли.

Мы шли медленно. Тощий высокий дядя Гена без одного сапога в своей ярко-красной шапке смотрелся очень живописно. Особенно, когда луч солнца попал ровно ему в макушку. Кадр. И снова стало спокойно и хорошо (или не хорошо, но хотя бы нормально). За эти дни я уже приучила себя переключаться.

Я равнодушно замурлыкала себе под нос:

– Только никому я не дам ответа – тихо лишь себе я прошепчу…

На следующих двух строках подхватил (чуть медленнее и мимо нот) дядя Гена:

– Завтра улечу в солнечное лето – буду делать всё, что захочу.

Вот это да – я растопырила глаза и рот от неожиданности.

Тут вместо следующей строки на весь лес раздалось урчание – у меня из живота. Дядя Гена засмеялся и обернулся в мою сторону:

– Ну тогда план такой: сначала сготовим похлёбку, а потом уж будем разговоры по телефону разговаривать.

Я кивнула.

«Нокиа», браки и новое письмо

Наевшись вдоволь плова из тушёнки, я откинулась на большой валун. Дядя Гена лёг неподалёку – чёрный камень поменьше оказался у него под головой.

– Кофе бы, да, Варька?

– Я не пью кофе.

– Почему?

– Не знаю, не пробовала. Я как-то чай всегда. Мама тоже. А кофе – это у нас больше папины ритуалы. В маленькую толстостенную чашечку (как стопку) разведёт свою жижу, сахара три ложки бахнет, сигаретку в зубы – и в туалет.

– А, ну да, есть такое дело. Так не пробовала, значит?

– Нет.

– Нельзя без кофе, Варь. Вот спирт я пью почему, знаешь? По той же причине, что и кофе. Есть такие напитки, без которых жизнь не чувствуешь. Идёшь как вслепую или без рук. Вставай, покажу!

Мы зашли в хижину – он присел у шкафчика, изогнулся, повернул руку и потянулся в глубину. Достал блестящий пакет:

– Во, моё богатство – финский кофе, товарищ его много лет назад привёз. И ничё ему от времени нет. Вкус отменный.

Полез снова – достал смятый комочек фольги. Пошуршал ещё – достал блестящий, обугленный наполовину чайник из нержавейки, без крышки. Налил в него воды из банки и махнул рукой:

– Пошли!

Присев у костра на корточки, он поставил чайник на угли, близко-близко к самому огню. Когда из чайника пошёл пар, не жалея, высыпал кофе из блестящего пакета. Бережно раскрыл фольгу.

– Чего вылупилась? Это какао – с ним кофе ещё лучше вкус раскроет. Учись, пока я жив.

Засыпал какао следом за молотым кофе в чайник. Обернулся, поискал глазами – поднял прутик с земли и помешал им напиток. Затем накидал вокруг чайника ещё веточек. Теперь костёр обволакивал чайник со всех сторон. Через пару минут на поверхности появилась маслянистая пенка – пряный, будто даже ореховый запах кофе начал забивать ноздри. Дядя Гена взял прутик потолще, просунул его в ручку чайника и протащил к себе.

– Неси давай кружки. И сигареты мне отдай.

Он сильно вытянул рукав рубахи вперёд, подвернул в несколько раз, ухватился за ручку чайника и разлил всё содержимое вместе с тёмным осадком в две кружки доверху.

– Чё на него смотреть-то? Пробуй. Аккуратно только – не обожгайся, смотри.

Я натянула рукава свитера, чтобы взять кружку в руки, и отхлебнула. Кофе не был похож ни на что из того, что я пробовала раньше. Он был шершавым, густым, горько-сладким, с привкусом дыма. И однозначно мне понравился.

– Лучше?

– Лучше.

– Мне бабка рассказывала: у них в роду были зажиточные – так они кофе раньше в печи варили. Встанут с постели – варят, днём варят, как гость придёт – варят. Но это до революции ещё, до Советов, в начале прошлого века. Говорила, добавляли ещё топлёного молока: его ставили париться в печь, бублик ещё туда положат, чтобы гуще было.

– Откуда кофе-то был в то время? Чё, прямо в деревне?

– Чё прямо в деревне. Мелкие торговцы-коробейники из Финляндии привозили. Кто-то просто мог себе позволить, кто-то мешочек кофейных зёрен за самовар выкупал или за тужурку какую, за валенки. А кто не мог себе позволить, пережаривал зёрна ржи, добавлял корень цикория и эту кашу кофем называл.

– А при вас как?