Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

сейчас могут всю жизнь тебе попортить. Неужели не понятно? Тебе шестнадцать – сейчас весь фундамент строится. Потом назад не отмотаешь. И тон свой поубавь. Я вернусь с больницы – поговорим по-человечески. А пока не наделай глупостей без нас, ладно? И слушайся дядю Гену.

– Я тебя ненавижу. Ненавижу. Не люблю. Не хочу тебя слушать.

Я бросила трубку на землю, угодив ровно между двумя камнями, и села рядом, закрыв лицо руками. Дядя Гена присел на корточки:

– Ты жестокая. Я не дам тебе ему звонить.

Я фыркнула. Я сама уже передумала.

Дальше сидели молча. Дядя Гена поднял трубку с земли, постучал об ладонь – продул, чтобы вышел песок и сухие сосновые иглы, которые были здесь повсюду.

Он полез на маяк – я не смотрела, что он там делал, ковырялась в земле крохотной веткой, теребила сосновую шишку, выкручивая и выдирая из неё чешуйки. Когда спустился, сказал, что позвонил в больницу сам:

– Если вдруг волновалась, у отца твоего всё нормально. Опухоль с ноги прошла. Бабка твоя при нём, в той же палате спит, доплатили, так и ест там же. И всё за разными лекарствами бегает. Там его сначала ампутацией пугали – интоксикация сильная. Но таблетки помогли. Сейчас ещё немного на капельницах под присмотром полежит. Не говорят, два дня или неделю. Долго, видишь, везли, да и больницу с противоядием не могли найти. Вот ведь Россия – страна возможностей. А в змеином регионе сыворотки от змеиных укусов не хватает. Так-то бы уже бегал, но видишь, как обстоятельства сошлись. Про тебя спросил – я сказал, что мы тут развлекаемся, не даю тебе скучать, к труду приучаю. Он посмеялся.

Я ничего не ответила. Встала, чтобы уйти с берега. Но дядя Гена, едва успев подкуриться и сунуть сигарету в зубы, схватил меня за руку и указал сигаретой на землю.

– Садись, рассказывай, что там у вас с отцом. Чё так распсиховалась-то?

– Ничё.

– Давай-давай. Моих монологов тебе на месяц хватит. Теперь твоя очередь.

Я тяжело вздохнула. С чего начать? Дядя Гена сунул руку в карман и протянул мне конфету – карамельку «Молочная речка». Я развернула конфету за секунду и быстро забросила её в рот – конфета стукнула по зубам и легла на язык. А я расплылась в улыбке. Как мало нужно было человеку для счастья. По крайней мере, если его увезли в глушь. Дядя Гена достал ещё две карамельки, развернул и забросил их себе в рот, приговаривая:

– Всегда в кармане, иначе моё дохлое тело того гляди откажется меня обслуживать.

Я понимающе кивнула.

– Ну давай, Варька.

– Дядь Ген, да устала я. Он всегда за меня всё решает: лучше знает, какой я хочу телефон, какие наушники, джинсы, футболки. Какие мне якобы нужны книги, какое окружение, образование. А я всегда для него маленькая, глупая, всегда бестолочь, жизни не знаю. А то, чего я хочу, – фигня и бессмыслица.

– И разве не прав?

– Иногда, поди, и прав. Но… нет, не прав. Он выбирает всё под себя: какой бы он сделал выбор, будь у него возможность снова стать подростком. Но у него нет такой возможности. У него есть я! Отдельный человек! А я уж как-нибудь сама о своих выборах жалеть буду. Потом. Или нет. Вот не хочу я в этом дебильном колледже учиться. Вот он взял, решил – класс. А я не хочу быть юристом. Говорю ему – не слышит, плевать он хотел. У него, видите ли, не было такой возможности в его шестнадцать. А мне-то чё?

– Так, может, он в жизни получше твоего разобрался, вот и не слышит твои «не хочу», а подсказывает, как будет лучше.

– Да конечно! Как же! Откуда он знает, как будет мне? Он не я. Я, может, искусство люблю, фотографию люблю. А тут – нашли авторитета. Его самого этой весной с работы попёрли. Пусть со своей жизнью разбирается, а не учит жизни всех вокруг.

– Это всё?

Я перекусила карамельку с громким хрустом, причмокнула языком о щёку. И снова тяжело выдохнула.

– Неа, не всё. Они с мамой разводиться собрались. Вместе семнадцать лет прожили. Сорок лет в обед – обоим. А тут весь год ругались. И как дети малые: прятались в своей спальне, дверь закрывали, свет выключали. Будто не слышно. Но я слышала. Про то, как всё ему в маме не так и не эдак. Про то, что исчерпали мы друг друга как семья. Никто его не слушается, всё ему, видите ли, надоело.

– И?

– И?! Мы как с Карелии домой вернёмся, они заявление понесут. Это я тоже слышала. А мне уже постфактум скажут. И это его идея: без меня разобраться. Думают, я настолько бестолковая, что не в курсе про свои права.

– Чё, будешь в суде кричать: «Оставьте меня с мамкой»?

– Буду! Достал! Ничего мне не сказал, а ведь ехали один на один. Сутки! Всю дорогу молчал. Ничего не выдал, кроме как «поменьше на лимонад налегай – у тебя желудок» и «я в туалет направо, ты налево». А мог бы сказать, что ему сложно, что любит меня, что я при любом раскладе буду его дочкой, что уважает любой мой выбор. Ни фига. Поставить перед фактом, повысить тон, отчитать – вот оно, в этом весь мой отец.

– Дура.

– Я?

– Ты. Ты замужем была, детей рожала, на работе работала? Думаешь, легко так всё?

– Откуда мне знать. Это же он решил выбрать такую работу, такую жену, заводить детей, меня вон. Это ведь значит, что он захотел. Это же, блин, его ответственность. Быть отличным отцом, кормильцем, быть нашей поддержкой и опорой.

– Много ли ты знаешь таких – отличных – отцов?

– В смысле?

– Мы с тобой не в школе, Варь. Тут – в жизни-то – двойки и неуды сплошь и рядом. Даже у того, кто изначально планировал идти на медаль. Не так всё просто.

– Ничего не поняла.

– Думаешь, решил однажды быть хорошим человеком, а дальше как по маслу? Хрен там! Даже если решил, не получается. Я твоего отца, конечно, не так близко, как ты, но всё же знаю. Мужик он толковый, душевный. Тяжело ему просто. Нас никого не учат в школе, как разводиться, как потерю работы пережить, что детям говорить, как отношения сохранить после семнадцати лет брака, – всё на своих ошибках проходим. Знаешь ли ты об этом хоть что-то?

Я сильно сжала губы. Может,