Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

– Так вчера, когда он звонил.

– Вчера? А сегодня он не звонил разве?

– Нет, не звонил.

– А кому тогда? Ладно.

– Варя, у тебя всё нормально? Ты где? Дома?

– Да, дома-дома, бабуль. Вон на кухне сижу.

– С какого телефона звонишь, что с твоим?

Я не заметила, как стала мять пальцами губы – как будто прищепки вешала. Я злилась, что она уехала с ним в больницу – со взрослым мужиком. Не осталась, даже не попыталась меня найти перед отъездом. Выбрала сына, это святое, ну конечно. Вдох – выдох. Мог ли мой честный ответ помочь мне или ей – я решила, что нет. Буркнула, что плохая связь, что не слышу вопроса, и отключилась.

Дядя Гена меня снова обманул: он звонил им вчера (плюс ничего мне не сказал про маму). И кому он звонил с маяка сегодня? Я потыкалась в его «Нокии», спотыкаясь второпях на каждой кнопке, но так и не нашла.

Я села перед коробкой, из которой дядя Гена доставал фотографии, высыпала содержимое на пол. Там были письма, рецепты от врача, списки дел по дому, открытки без подписей, вырезки из газет. На одной было фото двух молодых людей. Одного я уже хорошо узнавала: это был дядя Гена. И заголовок «Главные змееловы Онеги». Решила, что надо будет расспросить и про это. Вспомнила, что Лиза тоже что-то говорила про змей и дядю Гену. Все остальные бумажки были блеклыми, бестолковыми. Я открыла несколько конвертов – письма от ба: про новый чайный сервиз, про уборщицу-воровку в школе, где она работала учителем, про ларингит, которым болела два месяца. Ничего такого, за что стоило бы это всё хранить. Я искала. Правда, сама не знала что.

И тут вспомнила про записку, которую дядя Гена сунул в карман. Сказал ещё, что её стоило выбросить. Почему её – да, а эту ерунду – нет?

Я подошла к маяку. Встала вплотную к дяде Гене – он смачно храпел. Тощая грудная клетка медленно поднималась и опускалась. Я поводила рукой перед лицом, несколько раз замахнулась, чтобы убедиться, что он не подглядывает, – он не шевелился. Я юркнула рукой в карман его штанов и ухватилась за край письма. Дёрнула руку обратно и чуть порвала бумагу. От резкого «кщщ» я замерла – дядя Гена перестал храпеть и как будто тоже замер. Я стала гладить его свободной рукой по плечу – храп снова пошёл. Я достала руку вместе с запиской и сразу развернула.

«Ген, у меня две новости: одна хорошая, другая не очень. Хорошая: я больше не буду воровать. Представляешь, мне не интересно. С пару месяцев назад стал подмечать, что нет охоты.

Помню, раньше как заберёшься в дом – трепет по всему телу. Перебираешь её рубашки, сорочки, золото. Ступаешь там, где она ступала. Как влюблённый, Ген. И плевать, что бабка старая. Как будто в дом к любовнице залез, будто нет уже сил терпеть – так встречи ждёшь. А потом берёшь и тащишь. Не обязательно дорогое, но для неё важное. Просто потому что у неё есть, а у тебя нет. Ничего важного, ценного нет. Идёшь себе потом по деревне, а оно – то самое – карман греет, сумку греет. Или одну мысль эту тёплую несёшь, что где-то под кусточком её видак или шкатулку оставил. Прокручиваешь в голове чужую горечь от утраты, как эта баба бестолковая будет причитать, соседкам рассказывать да в очереди за молоком перетирать, – а на сердце так хорошо.

Ты, наверное, думал, я только из-за голода ворую. Но нет, Ген. Интерес у меня был. Смысл какой-то: наказать этих баб. Был смысл, да сплыл.

Ты прости меня, я тут вне графика в дом полез – проверить. А никакого толку. Не успокаивает это больше мою душу. Прошло, никакой приятной дрожи не испытал. Но кое-что я всё-таки вынес – найдёшь, думаю. Ты знаешь, куда я всё ношу: будет нужно – забирай. Продашь – немного сымеешь. Может, технику какую в дом себе приобретёшь.

Спасибо тебе за помощь, друг. Но тут пришло время второй новости – плохой. Я, Ген, человек уже конченый – у меня теперь другой интерес. Хуже воровства. Но гораздо увлекательней. И здесь я тебе меня покрывать не дам. Понял? Думаю, понял. Письмо сожги – не подставляй себя».

Я прочитала ещё раз. И ещё раз. Колька? Других воров я не знала. Вот сукин сын: мурашки у него, когда в дом к бабушке залазил. Вот зараза. Я решила, что его-то я и слышала, когда ходила к укреплениям и тонула в болоте, – накраденное вне графика прятал где-то в лесу. А сейчас что придумал? Что хуже воровства? Я побежала в дом за сумкой, чтобы достать записку, которую нашла пару дней назад под кружкой с ягодами. Сквозь меня прошёл микрозаряд – почерк был один и тот же. Колька? Видимо, Колька. Что это значит? Почему дядя Гена не сказал, что узнал почерк? А что, если это Колька топит девчонок? А что, если я здесь, чтобы ему было удобней утопить меня – без свидетелей и даже не по-тихому? А чего тогда он ждёт?

– Дядя Гена! Дядя Гена! Поднимайся! Вставай! Хватит спать! – Я летела к маяку и громко кричала.

– М-м? – Он едва приподнял голову с руки, на которой лежал. Его лицо тут же раскрасило золотым закатным светом.

– Поднимайся… тесь, живо!

– Чего тебе? – Он еле ворочал языком.

– В озеро идём. Купаться! Живо!

– Не пойду я. – От него противно несло спиртом.

Я дёрнула его за руку – он чуть не слетел с цементной плиты. Продолжая ворчать, он поддался. Я потащила его за собой. Прямо так, в одежде, заходя в воду. Он шёл еле-еле, как годовалый ребёнок. Зайдя по колено, я стала брызгаться, зачерпывая полные ладони воды, бросая их ему на лицо и грудь. Он вздрагивал, потихоньку бодрился и наконец расправил плечи. Встряхнувшись всем телом, он повернул в сторону берега.

– Вот чё тебе от больного старика надо?

– Зачем я здесь?

– Да я же объяснял. – Он отмахнулся.

– Зачем я здесь?

– Я тебя спрятал. Сама же знаешь, в деревне чёрт-те чё происходит. А в бабкином доме за тобой следить некому.

– Обманщик!

– Ох и выпороть бы тебя, дурная! Там змеи, там твой Макс, там похоронная процессия длиной во всю деревню – девок молодых хоронят. Несправедливо хоронят. Ни за что.

– Я следующая?

– Чего?

– Меня следующую