Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

дедом несколько лет как тоже. Теперь во время отпуска я каждый раз ехала только в деревню, одна, к маме. Уже не в Ешлозеро – сюда, на берег Онеги, куда и ты наведываешься раз в год. Тоже ведь по-своему любишь это место. А как не любить? Я для себя тогда решила: вернусь насовсем. Устала я: от города устала за тридцать лет, от работы в городской школе устала, лечить спину и кашель устала, от людей устала, которым дела ни до чего нет. Взяла двух котят (пекарню по соседству с мамкиным домом закрыли, и все местные крысы разбежались по близлежащим домам – не дело это) и вернулась на свою землю.

А дальше умерла мама. Начались вооружённые конфликты в дорогой сердцу Югославии. В нашей стране грохнул кризис. У домика нашего в деревне ураганом крышу унесло. У меня могло бы тоже. Но, знаешь, я всегда выбираю жизнь. В ней много черни, в ней были и будут страшные войны – между государствами, между соседями по лестничной клетке, между своими желаниями и страхами. Но я выбираю жить и радоваться. Каждый день. Даже когда больно, страшно и горько. Никогда обстоятельства не станут выше моего желания жить, никогда не назовут меня несчастным человеком, Варя. Говорили у нас: Ozavale mehele kukoi-ki munib – счастливому человеку и петух яйца несёт. Хотелось бы верить, что про меня.

И пожалуй, если нужен в конце какой-то главный итог, то пусть будет это: распоряжаться своей жизнью и своими мыслями – в этом главная человеческая сила. Справишься – никто и ничто тебя не одолеет, весь мир будет помогать тебе со злом справляться. Живи и радуйся, Варя. Живи и радуйся. Вопреки и назло.

Я мысленно поблагодарила бабушку за эти строки, улыбнулась и расправилась в плечах. Вот только странно было: следом за этими (финальными) строками, после пропуска примерно в три пальца снова шёл текст. Написан был очень коряво, размашисто – видно, бабушка писала быстро.

За пару дней до твоего приезда мне вот что приснилось. Ты читала эту тетрадь. Причём читала под маяком – в нашем гиблом месте. Ты была не взрослой, не маленькой, не старой – вот такой, как сейчас, только в Генкином жёлтом свитере. А рядом с тобой стояла моя мамочка-покойница, поглядывала в твою сторону. Сон этот приснился мне с пятницы на субботу. Ох, и всполошил он меня. Авой-вой, Варя!

Я запереживала, вызвала Генку. Спросила, не снилось ли ему чего такое: у нас с ним в этом смысле связь, он тоже часто говорящие сны видит.

Сказал, такое не снилось. Но сознался мне, чертяга, что до сих пор бывает в тех местах под маяком. Сознался, что домишко себе там построил и, бывает, уплывает туда спать да просто о жизни думать. Сказал, что комары и мошки там исчезли, птицы улетели, змеи уползли. Сказал, что и того хуже горе будет – чувствует он. Думает, что лесу жертва нужна – мол, примет её лес и только тогда успокоится. Думает, что без жертвы зло пойдёт и на другие деревни. Думает, жизнь будет уходить с этих мест. Говорит, что выход лишь один: откупиться от леса.

Я, конечно, обалдела с этих слов. Какой откуп? Какая жертва? Сжечь там надо всё. Сжечь всё к чёртовой матери. Чтобы и деревья, и землю, и укрепления – всё огнём опалило. Про встречу со стариком Онни ему напомнила: говорил же он нам, что место проклято, что земля там сгореть должна.

Генка только отмахнулся. Сказал, не отдаст он огню свой клочок земли. Но поклялся (моим здоровьем поклялся), что тебя не тронет. Сказал, что и в мыслях не было, пока про сон мой не услышал. Обещал: пока кто-то сам не станет к нему в лодку проситься, пока не поплывёт туда по собственной воле, поклялся: глупости он делать не будет, грех на душу не возьмёт.

Варька, он мужик добрый, совестливый. Но чёрт его знает. Слово не сдержит, будет предлагать сесть к нему в лодку – не садись. Богом молю, не садись. Ты вместе с моей мамой-покойницей во сне была – дурной это знак, Варь. И не серчай, что не сказала тебе сразу всё как есть, – ты бы решила, что я рехнулась. А если бы я тетрадь прямо в руки передала, ты б её в рюкзак забросила и забыла. Вот и пришлось на уловки идти, запрет поставить: не открывать до восемнадцати лет. Сработало? Знаю, что сработало. Знаю, только после всех моих историй в тетради есть вероятность, что ты примешь это всё на веру. Услышишь меня, что-то про жизнь поймёшь.

Местный лес – место непредсказуемое. Там и война шла, и заключённых расстреливали, и деревенские ведьмы ритуалы в банях проводили (а то и не в банях, а в самих укреплениях), и утопленников сколько было, и удавленников. Лес всё в себя впитал – добром давно уже не отплачивает.

И не смей над этим смеяться. Не пригодится – и слава богу. Живи и радуйся.

Сука! Как так?

Ну дядь Генка! Ну бабуля! Это ж надо было завернуть. Ну и я – сама же попалась, сама в лодку попросилась. А какова вероятность была? Никакой. Я затараторила:

– Два-четыре-семь… Девятый день в Карелии, а держусь, смотри-ка. Спасибо, ба, вовремя ты, конечно! Спасибо, хотя бы тетрадь оставила на видном месте.

Злость накрывала. Я взяла ручку и написала следом:

Привет тебе от Вари! Пишу из домика под маяком. Спешу поделиться: болото меня не убило. Макс пока тоже. И озеро. Твой брат держится – думаю, хотел бы, давно меня прикончил. Но кажется, за мной охотится кто-то другой. Найдёшь тетрадь, а меня нет – что ж, значит, шалость удалась. Интригу портить не буду – беру пример с тебя. Как я узнала, так и ты всё узнаешь – вовремя.

Перевернула страницу, чтобы добавить «P. S.», – увидела на следующем листе приписку.

Помню, лето было жуткое. Урожай плохой в колхозе, дождя мало – смертей много. Все озлобились. И местные, и вербованные, и политзаключённые. Грабежи пошли ночные. Драки между рабочими шли насмерть, если кому-то больше хлеба выделяли.

И вот после очередных похорон (сосед тогда отмучился) мама нас за черникой увела. А как собрали ведро, разожгла костёр у оврага и проговорила девять раз: “Встань вкруг меня стена из огня, от земли