Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

Гены были широко-широко раскрыты в мою сторону (как у совы), но смотрел он мимо. Я снова спряталась. Периодически он хрипло кричал что-то несвязное. Ещё раскат – я быстро опустилась на колени, тихонько подползла почти впритык и остановилась за большим чёрным камнем.

– Ты меня, как мужик мужика, пойми!

Дядя Гена ляпнул что-то то ли по-вепсски, то ли по-фински и горько сплюнул.

– Коль, давай по-нормальному. Как всё произошло?

– А чего? Оно же случайно. Я ведь просто смотрел, как девки бабы Маши плещутся. А как не смотреть? Сначала по колени зашли, а там, видимо, одежду решили поберечь, так и разделись. Только три верёвочки да четыре узелка на каждой осталось. Полезли ближе к устью – в сторону омута, а мне уже всё, себя не выдать. Я и сидел себе на брёвнышке, молчал. Раз – одну повело. Глаза потерянные, руки куда попало шлёпают. Два – вторая к ней, спасать полезла. Такие хрупкие, словно веточки в воде вертелись. То под воду, то над водой. То схватит она её, то саму её уводит. Меньше минуты они там что-то вошкались в воде, и всё. Головы откинуты назад, рот у обеих хлюпает, звука громкого издать не может, руки бьют по воде – ну ты знаешь, тонут они все одинаково, будто балуются. Один раз только с той, у которой волосы подлиньше, я глазами встретился. Такая в них блеснула надежда. А я чё? Я смотрел. Посмотрел, как под воду ушли, да и в гараж шагнул: спать. Тупые бабы – вот где их место. А не хвостом вертеть перед парнями, верёвочки свои показывать да детей потом бездумно рожать. Красивые, хрупкие, но сколь тупые они в этом возрасте, скажи!

– А компания на берегу?

– Чего? Эти оболтусы пили как не в себя. Через час или два только увидели, что девчонок нет. А уже опосля поняли, что всё, утопли. Я от визгов-то и проснулся.

– Утопли, говоришь?!

– Ну они так решили. И кто я такой, чтобы спорить. Они озеро винили, себя винили, что недоглядели. Скукота. Сейчас-то, когда я слушок про курчавого пустил, хоть поинтересней стало.

– Слушок? Но ты же видел, как они тонут, Коль. Ты же знал, как их спасти. Мог на помощь позвать, уж если самому было лень. Это же девочки, Колька, девочки молодые.

– Ой, никакие они не девочки, знаешь ли.

– Дурак! А за рекой девчонка утонула – не знаешь чего?

– Как это не знаю? – Колька заржал.

– Ты?!

– Ага.

– Просто так? Снова посмотреть захотелось?

– Не. Она под горячую руку попалась.

– Вот так горячая рука, Коль!

– А чего? Как-то у меня всё надломилось после этих девок бабы Маши. Ёкнуло, взбудоражило меня. Как там: рубикон пройдён, назад к воровской жизни дорогу я не нашёл. Рассказать тебе, как дело было?

– Да уж, изволь.

– Вот. Интересно же, да? Я на лодке плыл – у меня за рекой баба была, вот я к ней и навострил свои, ну, эти, понимаешь. А там девчонка у берега плескалась. Одна. Я сначала-то не хотел ничего такого, просто грёб. Торопился к своей. Баба моя мне и баньку подготовила, и стопочку уже поставила, и всем телом своим пышным меня ждала. А я… Спросил только у той девчонки: «Как водичка, красавица?» А она мне: «Ты старый хрен, такой-растакой, клеиться, что ли, ко мне надумал? Посмотри на себя, а уж потом рот открывай!» Грубо, Генка, скажи? Я ведь и так про себя, старого хрена, всё знаю. И что-то не вытерпел. Прыгнул к ней из лодки, схватил за ноги и потащил вниз – ко дну. А она что-то подёргалась, кусаться пыталась – только кислород перевела. И всё, кончилась. Знаешь, такая она красивая была в воде. Не то что моя мать, когда её в озере нашли. Никакой этой зелёной опухлости, никаких тебе пиявок, да и глаза на месте – хоть картину с неё пиши. Посмертно, конечно, раз язык свой поганый держать за зубами не умеет.

Раздался гром. Долгий, раскатистый – будто урчало в желудке у неба-великана. Я ждала реакции дяди Гены, даже со своего места слышала, как тяжело он дышал. Громыхнуло поглуше. До озера оставалось всего ничего, лес был уже совсем прозрачный. Сине-серая полоса воды была уже вон – перед глазами. Глянув туда, я увидела громадную молнию. Чёрт, хоть бы Макс был уже где-то на подходе.

– Ещё одна девчонка – тоже ты?

– За Рыбрекой? Я. С ней вот как интересно вышло…

– Да что за «запой» у тебя, Коль?! Нельзя же так.

– Точно, запой. Предсмертный, думаю. – Колька заржал.

Я пыталась разглядеть выражение лица дяди Гены, но не понимала: он за него или против. Дядя Гена вытащил сигарету и жадно закурил. Докурив, расстегнул верхние пуговицы рубашки. Молчал. Молчал. Ещё молчал.

– Четыре девчонки. И двоих – своими руками. Колька-Колька. Это никуда не годится. Дурак ты, ой дурак. И ещё сюда таскаешься – меня, гад, подставляешь. Зачем к хижине приходил? Письмо своё тупое оставил. Тебе валить надо. Прознают, Коль.

– Слушай, получилось как получилось. Не планировал я. Я ведь после того, как за баб-Машиными внучками подглядел, день походил, два походил, да и вот, письмо тебе оставил. В лицо сказать сразу не смог – хотел, чтобы ты сам всё понял, помог мне. Нашёл, запер, связал меня. Да что угодно. Я поначалу очень испугался, злился, в дом опять чужой залез – а всё без толку. Думал, ты узнаешь – выручишь своего Кольку. А ты меня на молодую девку променял. Даже на письмо не ответил. Пропал, и всё. – Колька растирал ладони, словно муха (то ли от холода, то ли от предвкушения). – Я к тебе шёл, Ген. В деревне тебя нигде не было – я приплыл сюда. – Он ненадолго замолк. – А увидел твою Варю. Она в озере волосы мыла. Голой спиной к лесу стояла. Наклонялась, мылилась, дёргалась от холода – красивая такая.

Гром. Резкий, такой громкий, будто кто-то сверху бросил шкаф на невидимую крышу. Я выглянула из-за камня чуть сильней. Дядя Гена вскочил с поваленного дерева – Колька тоже. Стояли как два быка. Старых, тощих, но диких. Смотрели друг на друга: один сверху, другой снизу, плечи у обоих поднимались и опускались, руки напряглись.

– Продолжай, Коль.

– А что? Стоял, любовался. Решил, что к чёрту эти разговоры – хочу её. Хочу её себе. Хочу с ней в воду. Хочу напасть – да так, чтобы