Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

– Неужто сейчас?

Вдалеке между сосен заблестело пламя – дерево загорелось.

– Чего они в лес-то бьют? – затараторила я, поднимаясь с земли. – Там же маяк стоит! Они ещё могут ударить?

– Я не знаю, я не молния.

– Там горит!

– Вижу.

– Это опасно?

– А чё нет-то? Торфяники, мох – сплошная пороховая бочка.

У дяди Гены забегали глаза. Он посмотрел на Кольку, затем на свою шапку и прошёл прямо по ней.

– Варь, пошли. Оставим его здесь. Пошли отсюда.

– Нет. В озеро.

– Чего?

– Кольку – в озеро!

– Зачем?

– По его вине четыре девчонки в озере утонули. Четыре молодые девчонки. Пускай у них будет возможность отыграться.

– Ты серьёзно? Ты веришь?

– Если есть хоть какой-то шанс, что ему воздастся по заслугам, то пусть. Он утопил их в Русальную неделю. Или как там по-вашему? И не нам теперь решать, что будет с его жалким тельцем и кто имеет на него право. Договорились? Переживёте?

Он молчал.

– Договорились?

– Да.

Он медленно, кряхтя и зажимая рану, подошёл к сосне, поднял валяющуюся рядом толстую ветку и отодвинул ей Кольку. Проверил пульс и безразлично кивнул в мою сторону. Тяжело выдохнул, закинул себе на плечо тонкое маленькое тельце и поплёлся на берег, еле переставляя ноги и снова прихлопнув ранение одной рукой. Мне открылась тонкая Колькина шея и локти – всё изрезанное подкожными сине-красными молниями. Кадр.

Дядя Гена зашёл по колено в воду и спустил тело на волны. Первая сильная волна тут же потащила Кольку за собой – на глубину. Минуты не прошло, как тела уже не было видно.

Дядя Гена молча вышел из воды, снял рубаху, промокнул рану и перевязал свой жилистый старый торс. Затем медленно наклонился, схватил с земли уголёк, отлетевший от сосны, спрятал в карман и зашагал через лес. Он ещё раз посмотрел в ту сторону, куда волна унесла Кольку, медленно моргнул, выдохнул и пошёл в сторону ручья, в сторону хижины, периодически хватаясь за место, перевязанное рубахой. Я глянула сквозь сосны на бушующее озеро – лодки с Максом там, конечно же, не было. Подняла жёлтый свитер, который оставила на камне, и снова надела в надежде хоть чуть-чуть согреться. Сжала кулаки и пошла за дядей Геной.

Дождь капал совсем слабо, но от влажного тяжёлого воздуха тяжёлым стало всё: свитер, волосы, джинсы, сумка. Было холодно и гадко.

Он свернул глубже в лес – несколько сосен в зелёной глубине горели. Дядя Гена не смотрел в ту сторону, а я не сводила с них взгляд и всё думала про дождь – ему бы самое то разразиться ливнем. Мы почти дошли до нашего берега, домика и маяка, как что-то рвануло.

Грохот. Дядя Гена, забыв про порез, налетел на меня и уронил на землю, бахнулся сверху. Я и пискнуть не успела. Он глухо завыл – видно, рана была гадкая: задел.

– Варь, не ушиб?

– Нет.

– Бегом в дом – собирай свои монатки. Всё, что нужное, важное, всё хватай.

Как обнесённая, я залетела в незакрытый домик. Осмотрелась по сторонам. Зачем мне сюда? Всё моё было собрано. Я обернулась: дядя Гена сидел на полу у входа и уже наливал спирт в кружку – будто стеклянные, глаза смотрели сквозь мои ноги, в стену. Какой спирт? Только этого не хватало, только не сейчас. Он даже не разбавил – сделал жадный глоток и раскрыл рот, хватаясь за воздух. Видно, от жжения перехватило дыхание.

Я слегка толкнула его в голое плечо, вышла, дождалась на берегу очередного раската грома (и вспышки следом) и полетела на маяк. Поднялась по скользким ступеням до середины и увидела: густые клубы дыма поднимались – там, где были укрепления. Точно, я не ошиблась. Дождь так и капал – еле-еле. Ветер нёс тёмные тучи в сторону, сосны качало, дым разносило по верхушкам.

Я побежала вниз.

– Дядя Гена, это, кажется, укрепления горят. Нет, не кажется, точно вам говорю. Там такие чёрные клубы дыма – взорвалось что-то.

– Хреново. – Он всё ещё смотрел сквозь меня, говорил отрешённо.

– Там могло что-то взорваться?

– Легко. Какая-нибудь завалявшаяся граната или типа того. Ещё финская или наша, с войны. – Голос звучал безразлично.

Он ещё раз налил себе в кружку и резко опрокинул – в глотку.

– Надо уплывать, дядь Ген.

– Давай, удачи. Всё собрала?

– Вместе уплывать, алё!

Меня колотило изнутри. Пожар – стихия дикая, быстрая, неукротимая. Проглотит, и всё. Я из книжек знала, что нет смерти больнее, чем от огня. Я от бабушки знала, что при «удачном» ветре пожар за час может с целой деревней разделаться. Надо уплывать, надо срочно в озеро. Хоть в лодке, хоть без неё.

Дядя Гена оценил мой вид с головы до ног и встал с земли.

– Варя, я желаю тебе удачи. Плыть во-о-он туда. – Он указал рукой направо. – Я что-то так наплавался, Варь, я так устал. Смерти видеть устал, старым и больным быть устал, вспоминать всё устал, Кольку вывозить устал, а сейчас устал от мысли, что Кольки у меня больше нет. Всё, не хочу. Лодку ты сама вчера прятала, так? Найдёшь, если не унесло.

– Но там лес горит. А если сюда доберётся? Вы чё, тоже помирать собрались?

– Есть такая народная мудрость: от тяжёлой жизни и камень трескается. Вот и я треснул. Или, знаешь, как этот маяк – сначала гореть огнём перестал, жизнь чужую освещать перестал, теперь уже и молниям не нужен, того гляди тресну пополам, и всё. Я мудак, Варя. Так мне и надо. – Он еле ворочал языком. – Ой, Варька, если бы ты только знала, зачем я тебя сюда притащил. Старый мудак. – Он растянул последние слова, словно заводил песню.

– Я знаю зачем.

Он сморщился и прижал ладонью место раны.

– А, чертовка! Получается, это ты мне нож обломила?

Я кивнула и указала пальцем на его кожаный пояс – он тут же полез в пустые ножны. Зашелестел бумагой (вырванным листом из тетради ба), пытаясь укрыть её от скудного дождя и развернуть непослушными пальцами. С минуту он молчал. Скомкал лист и сунул в карман.

– Интересная ты девка, Варя. И раз такое дело, должна понимать: если Кольке место на дне Онеги, мне самое то сгинуть здесь. Самому сгинуть. В том числе с вот этим