Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

всё её тельце промять, прощупать, чтобы брыкалась. Красивая девка. А всё одно: изнасилуют, принесёт в подоле. У них у красивых, глупых и неприспособленных одна судьба. А так, утоплю – и меньше зла в этом мире. Я такими мурашками покрылся, Ген, как подумал об этом. Решил отложить это дело – смаковать. Ещё полюбоваться. Вырастить в себе это на полную. Я ведь и ей записку оставил. Чтобы боялась, чтобы ждала. Она получила, не знаешь?

– Получила.

– Ага. То есть ты знал. Вот и вот. Ты же сам ждал, когда она здесь сдохнет, – чего на меня пялишься, как будто я один гад какой.

Дядя Гена отвернулся, будто искал чего-то. Молчал. Снова грохнуло.

– Продолжай.

– А чего? Вот я и ходил к вашему домику день да через день, любовался – лодку упёр у кого-то из приезжих: недотёпа – он на верёвку её привязал к колышку. А когда ты позвонил, Ген, когда сказал не тревожить и отбросить шутки, я так разозлился. Какие шутки? У меня это всё серьёзно. Вчера к ночи понял, что сил моих больше нет. Ночью и поплыл. Лодку так в озере и бросил, не привязал даже. Прибежал к вашему домику, заглянул – спите. Думал разбить стекло, а мне кто-то хрясь по шее. Пришёл в себя, подхожу к вашей двери, а мне снова хрясь. И что-то так жутко стало, так холодно, Ген. Бесы местные, что ли? Как раньше, помнишь? Вроде и Русальная неделя кончилась, а всё одно. Вот я и ушёл от вашей хижины – мою лодку унесло, сам виноват, наверняка её уже и в щепки разбило. Так я в твоей заночевал. Подумал, пережду, пока черти бесятся. И снова к ней попробую подобраться, к девке-то твоей.

– Ты сейчас к хижине моей собирался?

– Ну, к хижине.

– Сдурел совсем?

– Ген, ты не беснуйся. Я же знаю, что ты за меня. Ты ведь после того, как письмо моё получил, даже не пытался меня найти. Всё, ты свой выбор сделал. Давно сделал. Ещё тогда, когда детьми были, помнишь? Не сдал меня, когда я со змеюшками причуду придумал. Когда девка-то в озере померла. Мы заодно – против всех, помнишь? Кто, если не мы, научит этих бестолковых баб жизнь ценить? Ген, мы друзья до конца, так? Ты не бросишь меня, как мать, я знаю. И ты ведь тоже видишь, что наше место гибнет – жертву просит. – По голосу было слышно, что Колька говорит на улыбке, играется.

– Ты чего от меня хочешь?

– Ой, Генка, пусть она опять в озере помоется – попросишь её, ладно? Ой, не могу, как вспомню эту спинку, эти ямочки, эти все припухлости, где надо. Насмотрюсь сначала. Потом нащупаюсь. А потом уж…

Колька развёл дрожащие руки в стороны, а дядя Гена, выкрикнув что-то несвязное, ударил ему кулаком в челюсть – резко, снизу. Маленький Колька бахнулся на спину – дядя Гена повалился сверху и продолжил дубасить тощими длинными руками (будто просто воздух месил, не попадал почти). Гром гремел и взрывался. За ним следом, отставая лишь на секунду, появилась молния, окрасив светом тёмный лес. Вот и всё, гроза бушевала прямо над нами.

Колька извернулся и вдруг оказался сверху, на ногах, кровавой мордой в мою сторону. С ножичком в руках. Я ахнула. Дядя Гена неуклюже привстал, схватил за рукоять ножа в своём поясе – она легко вышла. Лезвия не было. Дядя Гена отбросил в сторону рукоять, быстро опустил глаза на пояс, прищурился. Колька тут же налетел, и они снова повалились на землю. Раздался резкий звучный вздох – у дяди Гены на боку проявилось тёмное пятно. Чёрт. Колька встал на ноги, держа в руке маленький нож. Дядя Гена попытался подняться следом – корчился и зажимал рану.

– Гена, вот зачем ты так? Тебе-то она здесь зачем? Это всего лишь девка. От неё толку – ноль. А мне знаешь сколько удовольствия? Дай посмотрю, что я наделал? Надо перевязать, Ген.

В голове бухало, в горле пересохло и стучало, руки ледяные. Я открыла свою сумку и быстро пошарила внутри трясущимися пальцами. Не отводя глаз с этих двоих, я достала свою острую ложку. Выскочила из-за камня и побежала во всю дурь на склонившегося над дядей Геной Кольку. Он был лёгкий-лёгкий – ноги у него сразу подкосились, от неожиданности он упал на землю.

Я слетела с него и распласталась рядом. Мелкий, но юркий, он тут же вскочил и засмеялся зло и гадко:

– Моя краса-а-авица! Ты уже тут! Пошли купаться!

Он – довольный, с растопыренными (как две ложки) глазами – стоял надо мной и вертел в руке маленький (уже мокрый от крови) ножик. Я тут же жахнула своей острой ложкой в его ногу – она вошла перпендикулярно, туго, противно, продырявив мышцы стопы. Он с ором отпрянул на сосну, выронив свой ножичек из рук. Прижался к стволу и улыбнулся. Раз – и он уже не реагировал на продырявленную ногу. Не сводил с меня глаз и смеялся:

– Кишка тонка.

Я схватила его ножичек и чуть подпрыгнула, чтобы снова бежать на него.

В эту же секунду дядя Гена, уже сидевший на земле, поймал меня за ногу – я упала.

– Почему?! Уберите руки! Он убийца!

– А ты нет!

С неба спустилась вспышка – от макушки до земли дерево за Колькой пронзил заряд. Всё вокруг охватил яркий резкий ослепляющий свет. Меня отбросило в сторону. Я больно упала боком на твёрдые шишки, дядя Гена ударился головой о поваленное дерево. Я лихорадочно стала себя осматривать и щупать: на месте ли ноги, руки – всё было цело. Секунда – и всё. Вспышка погасла. По стволу сосны сверху донизу шла почти прямая линия, оголившая ствол от коры, а кое-где и веток. Сосна дымилась. Её надломило примерно посередине – верхушка повисла на соседней сосне и едва пружинила о ветки. Гром громыхнул снова. Колька лежал всё так же, прижавшись к сосне, обездвиженный, замерший в улыбке. От улыбки по щекам расходились красные с синеватыми подтёками веточки-линии. Молния пробила и его тоже.

* * *

– Ко-о-оль, Ко-о-оля-я… – зашептал дядя Гена, всё так же сидя на земле и зажимая рану. Его красная шапка валялась в стороне – вся в песке и иголках, и без неё он снова был обычный скрюченный старик. Дождь едва капал – моя чёлка стала прилипать ко лбу, пряди длинных волос вылезли из-за шиворота,