Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

Мы отплывали от берега. Медленно открывалась картина: тёмное плотное небо, тёмное неспокойное озеро и густой дым над лесом и вокруг (я сделала кадр). Очищающий огонь – вон оно что. Может, звери потому и уходили (как с Тунгусским метеоритом – чувствовали, что бахнет).

Отплыв на приличное расстояние, Макс отпустил вёсла и, морщась, повернул к себе ладони. Я увидела, что у него лопнули мозоли, он стёр их в кровь. Я взяла вёсла сама.

– Ты скажи, куда плывём. Я попробую, сколько смогу.

– Пока туда. – Он указал кистью. – А дальше молись, чтобы дым рассосался: мне нужны ориентиры с берега, чтобы вовремя повернуть.

Я гребла недолго. Лодку постоянно подбрасывало – от напряжения в руках и спине силы быстро кончались. Макс снял свой свитер, стал собирать воду со дна лодки и выжимать за борт. Снова и снова. Я же налегала на вёсла, пока не почувствовала дрожь в плечах и предплечьях. Макс заметил мои сжатые губы – перехватил вёсла, но я не отпустила. Положила их в лодку.

– Хватит. Давай подождём, когда ветер стихнет. Мы так все силы убьём. Кажется, мы уже достаточно отплыли – уже как минимум не сгорим.

Макс усмехнулся.

Я посмотрела на вёсла, спустилась на колени и легла на дно – под сиденья. Макс снова усмехнулся и, помотав головой и потерев больные руки, лёг тоже. Лодку швыряло – мы лежали плечом к плечу, подставив лицо слабому противному дождю, и долго молчали.

– Варь, так что там у тебя произошло? Это ты, получается, как села в лодку после нашей встречи на озере, так и не возвращалась в деревню?

– Получается.

– С Геннадием – как там его? – была?

– Не только.

– Колька тоже? Был всё-таки?

– Был. Был да сплыл. Верней, наоборот, не всплыл.

– Он чего, всё?

– Всё.

– А Геннадий этот? Ты на его лодке была?

– Ага. Он остался на маяке.

– Как он выберется без лодки? У него есть ещё?

– Нет. Он решил остаться там. До конца.

– До конца пожара?

– До своего конца.

– Не хочешь всё рассказать по-человечески?

– Неа.

Мы лежали на дне лодки, прячась от непогоды. Время шло. Хотелось есть, от качки периодически к горлу подходила тошнота и кружило голову. Ветер успокаивался, но было очень холодно. Темнело. Периодически мы поворачивались с боку на бок, со спины на живот, сползали выше и ниже, чтобы дать свободу одним частям тела и согреть другие.

Я лежала, упёршись лбом в его грудную клетку. Он ляпнул:

– Заняться всё равно нечем, да и ты под боком, чуть под кожу мне уже не залезла. Может, это, согреемся по-нормальному?

Я подняла глаза к нему – он улыбался, по-идиотски.

– Макс, ты же не такой придурок, какого из себя строишь. Зачем всё это?

– Варь, ну что ты потеряешь? Соглашайся, и поехали – всю жизнь вспоминать будешь. В лодке, в дождь, посреди Онеги, ну!

– А вот ты, видимо, много потерял. Навёрстываешь с отчаяния.

– С какого ещё отчаяния?

– Не знаю. Я не была на твоём месте. – Я вздохнула и добавила чуть легче: – Интересно всё это.

– Чего интересно?

– Да вспомнила: бабушка, когда увидела, как ты мимо нашего дома летел на мотоцикле к мосту да обратно, так с тех пор тебя смертником называла. Тоже мне смертник.

– Ну да, в смерти мне, Варька, не шибко везёт, – прошептал он и закрыл глаза.

А я снова промотала в голове, как видела его вчера в лодке – с голым торсом, голого всего. И тихонько приподняла его прилипшую футболку.

– Эй, ты чего? Варь, ты передумала?

Я осторожно провела пальцами по трём большим родимым пятнам, образующим треугольник под рёбрами.

– Варь, щекотно же. Ты напрашиваешься?

– Макс, я знаю, что это, – протянула я устало и равнодушно. Как будто меня уже ничего не удивляло в этих местах.

– Рёбра, Варь, у тебя тоже есть.

– Да я про родинки твои.

– И чего с ними?

– Треугольником.

– Ну да.

– Как думаешь, много людей такие родимые пятна под рёбрами носят?

– Ты чего к ним пристала? Не знаю. Думаю, немного.

– Вот и я так думаю. М… икой. – Я закрыла глаза и стала ждать. Он тоже ненадолго затих.

– Как ты сказала, как меня назвала?

– Микой.

– Нет. Не-не-не, погоди. Ты не можешь этого знать. – Он опустился, чтобы быть лицом на уровне моего лица.

– Но я знаю.

– Кто-нибудь ещё? – Светлые глаза-крыжовники будто стали больше.

– Нет.

– Твоя бабка, что ли, про родинки запомнила? Или дед Генка?

– Бабушка-бабушка.

– А сейчас она знает?

– Нет. Не думаю. В это поверить-то сложно. Не то что знать наверняка.

– И давно ты в курсе?

– Да вот, как на полуострове оказалась, догадываться начала – в бабушкином дневнике читала про то, как потонул один кудрявый красавец в Русальную неделю. С родинками этими. Да и вообще про русалок, про то, что хвостов у них в это время года нет – просто живут себе, с местными забавляются, делают что вздумается. В городе бы ни за что в это не поверила, да даже в бабушкином доме, а тут – по-другому всё. Вчера увидела тебя в лодке. Ты только рубашку снял, я кадр сделала. Приблизила и увидела этот треугольник.

– Дура! И куда теперь ты с этим?

– Никуда. Моё будет.

– Тогда можешь у меня ничего не спрашивать? И не говорить никому?

– Могу.

– Третий взрослый по плаванию у него. Вот ведь. А чего не КМС? – Я усмехнулась. Он тоже.

Микой и жёлто-синий дом

Ночь была короткая. Едва стемнело, я уснула. Всё ещё мокрая, липкая, вся тяжёлая от влаги. Мне снился сон: я была в этой же лодке, Макс сидел рядом – так же на её днище, облокотившись на скамью. Лодкой управлял Онни. Как только он заметил на себе мой взгляд, тут же подмигнул и прищурил глаза, по-доброму: «Война – это всегда страшно, Варь. После неё вон как долго всё в порядок приходит: и природа, и человек. Сколько поколений надо? Не знаю. Дай бог, чтобы это были последние отголоски. Закрывай, закрывай глаза. И больше не увидимся». Ветер угомонился, лодку уже не швыряло – я проспала пару часов. А когда открыла глаза и приподнялась на локти, увидела берег под ночным, но светлым июньским небом.

– Мне не кажется? Это наш берег?

– Да. – Макс сидел на вёслах и медленно приближал нас к широкой песчаной полосе.

– Давно распогодилось?