Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

– Мне всё равно никто не поверит. – С этими словами я сунула в сумку кулёк. Тут же нащупала в кармане под замком ржавый чёрный фотоаппарат, который дядя Гена нашёл в укреплениях. Повертела в руке, размахнулась и швырнула его в глубокое чёрное устье реки, что тут же впадает в озеро. Спасибо. Мне достаточно.

* * *

Я вышла из соснового бора.

Сладковатый запах деревни заполнил нос, лез через кожу. Пахло скошенной травой, наливающимися пионами, уснувшими печками, мокрым асфальтом. Собака, хромая на левую лапу, перебежала мне дорогу.

Вон они, повсюду – цветные домики в зелёных оврагах, полных густыми полосами тумана. Деревянные мосточки вели к извилистой реке со всех сторон, от каждого дома. Вон загон для коров. Его забор едва виднелся сквозь высокую шумную траву. А вот и главная дорога, дома уже были совсем близко. Старый дед – бывший учитель физкультуры, нынешний пьяница – курил, свесив ноги с деревянной площадки над чёрной речкой.

Со стороны деревенского клуба тащились под руку два парня. Ноги заплетались, руки не слушались, висели плетьми. Один, казалось, был еле живой – голова у него совсем повисла. Второй держался чуть лучше. Заметив меня, второй заговорил – громко, но жёвано:

– Между прочим, он двадцать восемь «нольпяшек» вылакал. И вон даже шагает сам, сколь чё. А ты, поди, уже и с одной блеванёшь, во какая дохлая. – И продолжил, смотря в макушку обмякающего друга: – Красивая она, да, Слав? Грязная только какая-то.

Тело кивнуло. Оба прошли мимо, в сторону футбольного поля, а я ненароком вспомнила про рояль в клубе, о котором говорил Макс. Посмотреть бы на тех девчонок, которые бежали туда вместе с этими. И понять бы, на кой чёрт. А может, из-за какого чёрта?

На дорогу дугой проскользила маленькая чёрная змеюшка – гадюка. И тут же снова спряталась в траве. Я дёрнулась от неё, ахнула. Но, заметив, как усердно она прячется в зелени, улыбнулась: «Ну хрен с тобой. Кажется, это и твой дом тоже».

За резким поворотом дороги открылся мост. За ним – бабушкин дом. Яркий, жёлтый с небесно-голубыми причелинами, как журнальный. Внутри всё сжалось. Дом напротив – дяди Гены – рядом с бабушкиным казался совсем забытым, блеклым. Я приближалась – навстречу через нашу калитку проскочила Динка, бабушкина дикарка-кошка. Я присела на корточки – Динка бросила к моим ногам свою ночную добычу: маленького, будто плюшевого крота. Затёрлась о мои ноги, руки, обнюхивала, шарахалась от запахов и снова тёрлась. Поставив передние лапы на мои колени, она выгнула спину и впервые дала себя погладить. Но тут же отшатнулась и заголосила на своём кошачьем.

Я тоже дёрнулась, встала – в заднем кармане что-то хрустнуло. Пощупала – там лежала сложенная записка. Откуда?

Теперь ты в курсе, что я не просто так лапал твою попу на прощание. Уж не серчай. Мне было важно, чтобы ты узнала это именно сейчас.

Первое, не жалей меня. Одна жизнь – только часть большой уготованной нам суматохи. Нам всем: и мне, и тебе. Так что в общей массе то, что я пожил поменьше, скажем, твоей бабки, – разница несущественная. Да мне и повезло, считай: могу быть и тут, и там. Никакие границы не про меня, никакие заборы и километры. Подумай – обзавидуешься. И купайся поосторожней – буду подглядывать, даже не сомневайся.

Второе, на Генку не сердись. Пока ты звонила мне из своей хижины, забрать тебя просила, твой дядька Генка рядом с укреплениями готовил самодельную взрывчатку. Он в этом мастер (если не считать случая, когда ему оторвало палец много лет назад). Передумал насчёт жертвы – увидел в тебе что-то поценнее, чем в своём любимом клочке земли. Решил спалить всё к чёртовой матери. Только тебя увезти не успел – молния бахнула аккурат туда, куда надо (или не надо – никто уже не узнает, как лучше).

Не держи на него зла. Да и не на кого злиться. Умер он – остановилось сердце, почти сразу, как мы отплыли. Ждёт ли его что-то дальше или эта жизнь была его последней – я не знаю. Но пусть это будет тебе уроком: всё кончается, он кончился, ты кончишься. В этом и есть главная причина жить по совести, любви и честности с собой.

Что с пожаром? Заметят скоро. Правда, толку в этом мало. Пожарная техника, как всегда, порожняком стоит, пустая. Весь берег сгорит. Хижина сгорит, сосны с маяком обуглятся, укрепления останутся да церковь. Так и должно было случиться: звери давно почуяли и ушли. И ты наконец догадалась, что валить надо. Самое время.

Как ты? Страшно было? Так это нормально. Хорошо даже. Значит, жить хотела, значит, есть ради чего. Живи, Варька. Живи, пока живётся, живи и радуйся.

Я прошла мимо маленького круглого зеркала, прикреплённого к сараюшке, и остановилась. На меня смотрела тощая, немного загорелая, растрёпанная девчонка. Кое-где у волос был песок, в волосах – сосновые иглы. Я теперь не просто Варька. Я – жёлтый свитер дяди Гены, грязные джинсы, голые грязные стопы и запутанные волосы. Я – погибшие солдаты, дружок-утопленник, шторм на озере и убитый вор. Я села на ярко-синий приступочек, облокотилась на ярко-жёлтую стену. Взяла травинку в зубы.

Представила, как из магнитофона, подключённого к розетке в бане, доносится музыка. Как папа в спортивных зелёных шортах, с голым торсом носит для бани воду в больших вёдрах. Представила, как бабушка идёт по мосту, возвращается из магазина, и все мы будто бы решили готовить белую рыбу в молоке и пирог с капустой на хрустящем тесте.

Сверху что-то грохнуло и зазвенело. Я глянула на окно: из электрического чайника, что стоял на подоконнике, струёй валил пар. Чайник кипел – стекло запотевало. Кухня за ним грохала и ломалась под чьей-то тяжестью. Я услышала голос бабушки. Следом – папы. Он кричал:

– И где нам теперь её искать?! У курчавого?! Убью!

Видимо, приехали. Ну пусть покричат ещё немного, а я обошла тихонько дом, легла на мосточки и закрыла глаза.

– Варька, ты? – Это был голос мамы.

Примечания

1

Минюст признал иноагентом.

2

Калитки – открытые пирожки из ржаного пресного теста с начинками из ячменя, перловки, картошки и риса. Их готовят на территории Финляндии, Карелии и соседних северных областей. Традиционное блюдо карелов и вепсов.

3