Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

– И ты сразу к деревне повёл?

– Не, не я повёл. Нас несло.

– Всё шутишь.

– Не шучу, Варь. Правда, несло. Ты до сих пор умудряешься чему-то не верить?

– Ладно, допустим, несло.

Заприметив мель, я выпрыгнула в холодную воду – страшно хотелось почувствовать землю под ногами. Было чуть выше колена, вода прохладная, но уже знакомая, своя. Тело пружинило, как после суток на поезде. Поймав равновесие, я достала из сумки маленький кулёк.

– Это серёжки, кольца там всякие. Думаю, ваше – той бабушки, которая тебе помогла. То, что ты искал.

– Спасибо, Варь. Тебя проводить?

– А давай посидим на берегу немного. Я что-то не уверена, что мне есть куда идти. Вряд ли мои уже приехали.

– Давай.

Он вывел лодку на берег и лёг на песок. Я легла в полуметре от него. Тут же над ухом прозвенел маленький комар, он едва задел лапками кожу на висках и присосался к моему лбу. Я была рада его слышать – жизнь снова была рядом. Но всё же шлёпнула по лбу ладонью, а затем тихонько подхватила мёртвого комара кончиками пальцев – смотрела, как за ним медленно скользили облака, уплывали из-за верхушек сосен в сторону озера. Под свист, треск и щебет из леса. Жизнь приветствовала новое утро.

– Какие планы дальше, Макс? Опять девчонки под роялем в клубе?

– Не угадала. Время у меня уже подходит. Думаю, не успею.

– А следующим летом опять всё с нуля? Новое место, «приютите сиротинушку» и по кругу?

– Не знаю.

– Можно ещё вопрос?

– Угомонись, Варька. Зачем тебе это знать? Ты вот-вот вернёшься в город – лишняя информация только мешать тебе будет. – Макс-Микой улыбался. – Или не вернёшься?

Я перевернулась на живот. Осмотрела его голову и плечи. По русому завитку волос пробиралась маленькая божья коровка. Бабушка всегда говорила, что они на счастье. Я тихонько подставила безымянный палец – божья коровка переползла ко мне и осталась в центре ладони: красная, как мотоцикл Макса, как шапка дяди Гены.

– Слушай. А можно не про тебя спрошу, а в целом? Расскажи, как русалки размножаются. – Я улыбнулась, а он засмеялся, будто я ляпнула что-то глупое.

– Как там в «Майской ночи» у Гоголя: «Видно, правду говорят люди, что у девушек сидит чёрт, подстрекающий их любопытство». Точно про тебя. Ещё и имя-то какое подходящее – любопытная Варвара.

– Ты Гоголя вспомнил? Так и думала, что не дурак.

– Жаль, тебе всё равно никто не поверит – уж больно крепкую репутацию я себе смастерил за этот месяц.

– Не поверит. Расскажи. У вас там всё как у людей?

– Да какое! Как у людей – это у вас. А у нас: жизнь оборвал раньше времени – вот и попал в ряды хвостатых. Повесился, умер без покаяния, умер до брака или до рождения детей, утоп на Русальную неделю – всё считается, всех берём.

– А сами забираете?

– А вот скоро и узнаешь. Как схвачу за ноги, как потащу в озеро. – Он начал щекотать, перебегая от рёбер к пяткам. – Как останешься со мной на веки вечные.

Я прохохоталась – он прекратил щекотать и уставился на меня. Пошутил или нет? Было бы совсем нелепо: выжить в хижине в лесу, уберечь себя от паршивца Кольки, сбежать от пожара, добраться до нашего берега в шторм, а на рассвете угодить в руки к этому недочеловеку и пропасть без вести навсегда. Или ещё куда хуже: проснуться вот прямо сейчас и понять, что это сон, что ничего не было, что я в своей кровати, бабушка на кухне, а папа смотрит футбол. А потом найти в кармане какой-нибудь «приветик» из сна и остаток жизни гадать: так всё-таки было или не было.

– Варь, серьёзно: чё те там делать?

– Где?

– Дома. В городе. В колледже этом. Тебе же ни черта в своей жизни не нравилось, ты же сама говорила. Погнали со мной? Без брыканий, без криков, спокойно. Отсюда – туда. И всё, считай, никому больше ничего не должна – ни папе, ни маме, не бабушке, никому на всём белом свете. Снимай крестик, откалывай булавку со штанины, и всё – будешь моя. Погнали?

– Папа, мама, бабушка, – медленно прокатила я три слова на языке. Я страшно соскучилась. – Колледж, – прошептала я и засмеялась. Вот же проблема была две недели назад.

– Слушай, Макс, я одного не понимаю до конца. Вот с дядькой Генкой логично: жизнь дерьмовая, вот он спился и крышей поехал. А бабушка? Войны видела, голод видела, мракобесие и несправедливость видела – считай, то же детство и юность прожила, что брат. Столько близких и друзей потеряла – доживает теперь своё одиночество в богом забытой деревне, а всё одно: «живи и радуйся». Брат и сестра. Почему такая разница? И ты вон тоже улыбаешься. В живых сто лет в обед не числишься, а девок в баню таскаешь, винище хлещешь, жизнь празднуешь – хотя бы и раз в году. А чему радоваться, если столько несправедливости и боли на каждого?

– Да понимаешь. – Он зажмурился. – За твою бабушку не скажу. Но лично я смирился. Есть какое-то «дано» (место, где родился, очутился, в какую компанию попал, в какую передрягу). У всех это «дано» разное, время течёт – оно ещё и меняется. И как будто бы смысл только в том, чтобы суметь прожить своё «дано» с интересом, любовью и любопытством. Какое бы ни было.

– Даже колледж и папины выкрутасы. Даже деревню и гадюк. Поняла. Не пойду я за тобой. Потащишь – так будь готов, продырявлю второе бедро. Или ухо откушу, понял?

Мы полежали на песке ещё немного – я встала. Макс тоже встал. Потёр руки, посмотрел на озеро, на мозолистые ладони, тяжело вздохнул. Подошёл и крепко обнял (спина прохрустела, грудь смялась – я вспомнила, что свой единственный лифчик, с салатовой бусинкой, оставила в сундуке в хижине). Отпустит?

Он постоял вот так с полминуты и вдруг спустил одну руку ниже, проскользил по попе, сунув руку в мой задний карман. Я тут же одёрнулась:

– Дурак! Вот надо тебе всё испортить!

Он захохотал и отошёл. Достал из лодки кулёк с золотом и, не разгибаясь, положил его на песок.

– Ладно, Варька, не поминай лихом. И не трать себя на мужиков, которые не ценят и называют дурой, ладно?

Он подмигнул, развернулся к озеру и решительно зашагал в воду. Зашёл по пояс, нырнул и больше не