Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

Дядя Гена широко зевнул и повернулся лицом ко мне:

– Рассказать анекдот? Недавно в сканвордах видел.

Я кивнула – он тут же начал:

– Ночь. Раздаётся звонок в дверь. К двери подходит мужик, с любопытством открывает. А за дверью смерть с косой. Чёрная, в капюшоне и балахоне до пят. Правда, маленькая. Мужик в панике хватается за сердце, ахает. А смерть ему: «Да погоди ты ахать! Я не к тебе пришла – я к твоей канарейке.

Дядя Гена разразился смехом, а я сложила руки на груди и раздула ноздри в знак своего недовольства.

– Теперь тогда послушайте мой анекдот. Выходит из рюмочной алкаш. Опирается руками на стену и начинает блевать прямо на спящую под ногами маленькую собачку. Сделав своё дело, он вытирает рот рукавом и тут, заметив собачку, которая как раз отряхивалась от этой жижи, восклицает: «Ни хрена себе! Чего только не сожрёшь по пьяни!».

Я довольно щурилась.

Он смотрел на меня с улыбкой:

– Заслуженно. Один – один. Нормальная ты девка, Варь. Нормальная. Давай, ложись, я покараулю. Мне привычно ночью не спать.

Конец тетради и смерть

Шестой день в хижине. Я проснулась от знакомого луча, проскочившего сквозь ставни в дверях домика – лупил мне прямо в глаз. Я слушала озеро и ждала, когда проснётся дядя Гена: он лежал на боку с ладонью под щекой и открытым ртом.

Надо было валить.

Я сидела на кровати, сверлила глазами плакат на противоположной стене «Товарищи! Советская земля отныне стала берегом Вселенной!». Ха, с плаката мне улыбался стильный голубоглазый мужчина со светлой копной волос и белоснежными зубами. Видимо, привет из 1961 года, когда в космосе появился человек, советский человек, и замаячило светлое будущее – великое. Вот оно. И вот он мой берег Вселенной. Приплыли.

Дядя Гена открыл глаза и сел.

– Ты чё стену сверлишь?

– Да плакат этот.

– И чего? – спросил он на зевке.

– Странно всё-таки его видеть в такой лачужке в карельском лесу. Тут тебе освоение космоса, технический прогресс, новая эра, великое будущее. Не вяжется с тем, что я вижу.

– А какое великое будущее без леса нашего? Без природы карельской, без берега чистого, озера, болот? Если ты мне сейчас про Европы и Америки станешь говорить, которые вперёд нашего ушли, так я тебе мигом дам по шее. Мне этих небоскрёбов и умных домов не надо. Вон чем тебе не небоскрёб и умный дом. Свежий воздух пропускает, здоровьем питает.

– А то, что живут в вашей Карелии бедно, спиваются, с ума сходят, – это тоже великое будущее? Я не докапываюсь, дядь Ген, я правда понять хочу: вы этот плакат повесили, чтобы что?

– Варька-а-а, я ж тебе рассказывал, как мы после войны жили. И бабка тебе писала в своей тетради. И посмотри, как сейчас деревня жирует. У каждого – свой дом и огород, и государство не претендует даже. Одежду шить не надо – купить можно и бабам платья с халатами, и нам рубахи да штаны. Продукты в магазин дважды в неделю привозят: хошь – пряники, хошь – новые батарейки в пульт, хошь – печень трески мурманской. Чем тебе не космос?

– Это предел мечтаний в вашей Вселенной?

– Но на то она и деревня, чтобы не вписываться в ваши городские пределы мечтаний. Сдалась тебе эта Вселенная. В своей бы жизни годам к семидесяти разобраться.

– И не помереть раньше времени.

Дядя Гена опустил голову. Тут же встал с пола, залил в себя полбанки питьевой воды, схватил со стола печенье, сигареты и пошёл к двери, шаркая в своих резиновых шлёпках.

– Так, ты точно в окно кого-то видела?

– Да. Лицо худое маленькое. Колька ваш.

– Пойду поищу. Может, есть всему этому нормальное объяснение. В туалет не хочешь?

– Нет пока.

– Вот и сиди тут. Если что, в ведро. Не вылазь на улицу, пока не приду. На замок закройся.

Он открыл дверь – ветер тут же отбросил её до упора, она чуть не слетела с петель. Погода портилась. Мне с кровати сразу открылась почти что Левитановская картина (а-ля «Над вечным покоем»): тёмное озеро, клубы туч, жадно пожирающих небо, и крохотный клочок земли.

Он вернулся за сигаретой, прикусил её и снова подошёл к двери:

– На берегу никого, тишина. Но ты всё равно лучше внутри сиди. Я пошёл. И закройся на замок, сказал же.

Он развернулся, не дожидаясь моей реакции. Я закрыла дверь и села к окну – глядела, как спина с понурой головой уходят в глубь леса.

Спина исчезла – я достала из коробки «Нокию». Пальцы гладили кнопки, вспоминая знакомые комбинации цифр. Я набрала домашний телефон Лизы. Трубку поднял её папа.

– Лизу, дайте мне Лизу. Она дома?

На другом конце раздалось глухое: «Ли-и-иза, те-е-ебя! Какая-то девчонка на проводе!». Раз, два, три, четыре, пять.

– Варя, скажи, что это ты? – Трубку взяла Лиза.

– Я. Слушай внимательно. Меня дядька Генка увёз к маяку – по озеру. Ты слышала про такое место? Тут где-то ещё монастырь, откуда моя бабушка родом. Нет, стоп. Не так. В тот день, когда я пропала… Блин, нет. Короче…

– Ну-ну-ну, куда погнала? Я уже поняла, что ты куда-то вляпалась. Тебе угрожает опасность, так?

– Думаю, да.

– Ты у какого-то маяка. По Онеге плыли, да?

– Да, дядя Гена увёз. Он вроде бы как спасал меня от Макса. И я сама напросилась к нему в лодку. Но я уже неделю тут. И он не даёт мне плыть обратно. Маяк красный такой, облезлый, нерабочий. Прям на границе леса и озера. А берег не как наш – каменистый.

– Погоди-ка, я читала про это место. Вспомнила! Где укрепления ещё, да?

– Да-да! Лиза, мои в городе. Папу гадюка жвакнула в ногу. Он на капельницах, бабушка с ним. Они думают, что я в бабкином доме с дядей Геной живу, за хозяйством слежу. Ха! А я здесь, он не везёт меня обратно, у него тут хижина. Но это не всё. Здесь же в лесу бегает Колька-вор. Мне кажется, убить меня хочет. Возможно, со спирта белку словил. В любом случае страшно: он записки пишет, жуткие. Макс тоже сюда лыжи навострил – видела его вчера у берега. И с ним тоже всё не слава богу. Лиз, меня забрать отсюда надо.

– Ты хочешь, чтобы я