Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

А всяк, кто проходил, ещё и втык мне давал, как няньке непутёвой. И только перед мамкиным приходом баба Нина созналась: “Вот то-то же. Я специально люльку к себе в дом утащила, чтобы тебя проучить“.

Как я обрадовалась, как обнимала, как целовала своего маленького Генку, всего своими слезами измазала. А баба Нина мне и сказала: “Он младшенький – береги, только глазом моргнёшь – зло его на свою сторону перетащит“. Мне было чуть больше четырёх, но я до сих пор помню этот страх за брата. Страх, что зверь его иль цыганёнок какой унёс. И как видишь, до сих пор живу через дорогу. Всё от зла уберечь пытаюсь.

– Дядь Ген, какое зло? Она про спирт?

– Отстань. Вишь, заболел, голова раскалывается – вот оно и зло. Читай дальше.

– А вам лет-то сейчас сколько? Под семьдесят, получается?

– Где-то так. Читай.

Был у меня ещё один братик. Родился уже сильно после войны. Родители уже и не ждали, что получат шестую младенческую макушку, когда появился маленький ласковый Толенька. Он умер от воспаления лёгких в полгода. Зима была, дороги все замело. Врача в монастыре не было, а с других деревень – и не дождаться. О городской больнице и говорить было нечего. Лечили травами, припарками, держали над отварами, но это, конечно, никуда не годилось.

Хоронить меня не взяли. Я тогда уже была школьницей – сказали, школа важнее (родители сами были неучёные, поэтому меня никогда от уроков не освобождали, боялись, что без образования по их стопам пойду в лес или колхоз простой работяжкой). Помню, пришла из школы, а гробика уже нет. И Толеньки будто не было: ни колыбельки, ни самодельных погремушек. И тишина такая страшная стояла.

И вот по ночам меня стал будить звук замочной щеколды. Никто в семье не слышал звуки – только я. По утрам следов на крыльце, конечно, не было. А постукивания щеколдой повторялись. Однажды мама и говорит: “Вот тебе кулёк, сходи на кладбище после уроков, помяни Толеньку – это он к тебе приходит. Видать, ждал он тебя на похоронах“. Я так и сделала, помянула, кулёк принесла, посидела у могилки – больше он меня ночью не будил.

Лет пять назад мы с Генкой туда ездили – мимо монастыря и заросшей деревни прошли на кладбище. Сразу нашли могилку Толи – как будто нас что-то туда вело. Вспоминали, как качали его в зыбке с пологом от мух. Как после смерти зыбку убрали, и в келье стало пусто.

Я замолчала и не решалась читать дальше. Тишину разрывало только шумное озеро и шумные вздохи рядом.

– Так, Варь. – Дядя Гена прохрипел, прокашлялся и продолжил. – Найди в ящике в столе мешочек тряпичный маленький. Вонючий такой. Там в нём смесь убойная: чеснок, ягоды черёмухи, травы всякие. Высыпь из него половину и кипятком залей.

– Где-то я уже это слышала. Мне Лиза такой же показывала – её бабушка научила собирать эту смесь и с собой носить. Лиза говорила: от нечисти, в лес надо брать.

– Ни хрена подобного. От нечисти едва ли что поможет. А вот от простуды или чего у меня там – да. Давай без дурости: чеснок, ягоды черёмухи, полынь – это ж антисептики, жаропонижающее. Ты уже ищешь или потрепаться хочешь? – Он замедлялся с каждым словом всё сильнее.

Я быстро нашла – травы и ягоды были в красной тряпице.

– А кипяток где взять?

– Разогрей воду в котелке, Варь, не тормози.

– Так ночь ведь. На улицу выходить, костёр разводить? Одной?

– Ну или спи дальше. Постараюсь болеть потише.

– Ладно.

Я разозлилась. Идти на улицу в ночь мне совсем было неохота. Я аккуратно открыла дверь и постояла с минуту у входа, чтобы глаза привыкли. Темнота была не как в городе – озеро было видно, даже камни можно было разглядеть. У выхода меня тут же встретил прохладный ночной ветер – обнял меня сразу всю ото лба до коленей. Я вернулась в домик, нацепила свитер, тужурку и красную шапку дяди Гены. Взяла сумку со своим походным набором: ножичек и фотоаппарат.

Костёр развела быстро, повесила котёл с водой и стала ждать. Достала фотоаппарат и сделала кадр: костёр на фоне тёмного леса и домика с открытой дверью, из которой лился свет. Получилось немного размазанно, как на картинах импрессионистов. Я бросила в котёл смесь ягод и трав из мешочка. Грела руки и злилась: «Опять, опять не слава богу. Опять». Единственный взрослый, который рядом, лежал с температурой и дохал.

И как мы теперь поплывём?! Когда мы теперь поплывём? А хотела ли я плыть – к вечно недовольному папе, к змеям, облюбовавшим камни по всей деревне? Дядя Гена говорил, что мне нечего бояться, что у меня больное воображение и эта поездка мне на пользу, – а что, если он был прав?

Озеро набиралось тёплого света. Тревога отходила. Я сняла шапку, села на камень, выпрямила ноги и замурлыкала себе под нос «Скоро рассвет, выхода нет…».

Смотрела на волны и думала, что пора было учиться управлять лодкой. Обойти весь полуостров по воде, исследовать. Хотя бы здесь, на мелководье. А то, получается, толком ничему не научилась за время своей «экспедиции». Я смотрела на лес, на светлое ночное небо, на костёр, трескучие ветки и крохотные искры, взлетавшие вверх. «Мне точно будет что рассказать, когда вернусь в город. Вот только бы та записка под кружечкой была не мне».

Когда зашла в дом с котелком, дядя Гена лежал весь скрюченный.

– Вы чего?

– Желудок.

– Что «желудок»?

– Схватило, Варь.

– Ну ещё этого нам не хватало. Я думала, он у вас железный. Чё, зря спиртовали, получается?

– Иди к чёрту!

Я легонько прощупала свой живот – ничего эдакого. Странно: мой слабый желудок обычно реагировал раньше всех в семье. Вспоминала, что он мог съесть, изучала полки и поверхности, искала подсказки. Взгляд застрял на красном пятнышке на его рубашке – вспомнила про землянику. Я её так и не ела, а вот он – да. Мелькнула мысль: если деревенскому проспиртованному человеку свело живот от этой ягоды, значит, это неправильная ягода. Ну а почему и нет? Её собрали в лесу, из которого все звери ушли. Даже гадкие змеи уползли. Рядом с укреплениями. На месте, где шли бои и наверняка разлагались какие-нибудь снаряды. Про что-то такое я даже читала: все эти осколки, обломки боеприпасов – тяжёлые металлы.