Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

– Не трожь.

– Почему? Я хотела почитать, пока дождь, да и вообще.

– Не трожь, это моё, Варь. Просто по-человечески прошу. Мне очень дорога эта книга.

– Ладно.

Он смотрел непривычно жалобно. Мне стало не по себе. Я решила достать бабушкину тетрадь с заметками и показать ему. Он повертел её в руках, не открывая, и предложил мне почитать вслух (вместо «Одинца»). Я согласилась и тут же открыла там, где закончила в прошлый раз.

У мамы была шуба из натурального меха. Досталась от бабушки – она как-то купила её у немца. Мужчина приехал в их деревню из Германии и всё своё заграничное распродавал. В том числе шубу – европейскую. Моя бабка взяла её на кой-то чёрт. Ещё и в обмен на половину дома. Но вот много лет спустя мама увидела наши голодные глаза и решила шубу продать – за молоко. В соседней деревне (полтора километра от нашего монастыря) были коровы, туда мы и пошли: я, мама и Генуша. Шуба ушла за двадцать литров молока. Договорились, что будем брать постепенно. А раз уж пришли, мама попросила хозяйку дать нам сразу по кружке. Мы с Генкой выпили его с жадностью, не почувствовав вкуса. А как пришли домой, у нас пошли рези в животе и рвота. То ли наши желудки не приняли молоко с голодухи, то ли оно было несвежим. Долго мы потом корчились от боли.

Дядя Гена приподнялся на локоть:

– Чтобы мама не увидела наших больных рож, не решила, что зря шубу продала, мы с твоей бабулей к лесу ушли. Сидели там, пока не отпустило. – Он усмехнулся, видно, представил себя ребёнком.

А вот как у нас в доме появились первое зеркало и икона. Их мама принесла домой в 1942 году. Недалеко от Ешлозера стояла другая деревня – Муромля. Её выселили одним днём – правительство решило затопить: сделать на её месте водохранилище и по воде сплавлять лес (так удобнее, чем по суше).

Жители вещи побросали, взяли самое необходимое и ушли. А прямо перед затоплением женщины из соседних сёл поехали на телегах смотреть, что осталось: всё равно под воду уйдёт. И не придёт никто за этим стулом, за этим решетом, в этот дом, – всё будет стёрто с лица земли. Наша мама тогда зеркало и икону подобрала. Икона теперь висит на кухне в углу, а зеркало я на чердаке храню.

– Дядь Ген, а разве можно так? Взять и выселить людей из их домов, только потому что по воде лес сплавлять удобней?

– Как видишь, всяко можно. И так тоже. Я тогда маленький совсем был, а про затопление деревень по берегам Свири узнал уже в 80-е – из газет. И меня, знаешь, другое смутило. Кладбища же были при каждой деревне – и тоже теперь на дне водохранилища. И не придёт никто к тем могилам, не помянет по-человечески.

– А вот это разве не всё равно?

– Всё равно. Ровно до того момента, пока у тебя никто из близких не помер. Ладно, дальше давай.

Леспромхоз в монастыре развивался, появились лесовозы и тракторы. Нужна была рабочая сила, вербованных становилось всё больше и больше, было много семейных. В бараках не хватало мест, поэтому решили построить двухэтажный деревянный дом. Вот только при закладке фундамента строители наткнулись на гроб. Внутри – останки монаха. Мы, любопытные ребятишки, сразу побежали смотреть на его длинные волосы и истлевшую одежду.

Гроб снова зарыли в землю. А дед Матвей – толковый старый плотник – объявил: “Дом здесь строить нельзя – недолго простоит“. Так и случилось. Осенью дом заселили, а в январе он загорелся. Что там у них случилось посреди зимы? Самокрутку кто рядом с газетой оставил, уголёк из печи выскочил или просто злая сила вмешалась – так и не выяснили.

Я сидела у кухонного окна (напротив этого дома) и увидела: из дома выскочил человек в горящей одежде и стал кататься в снегу, дёргая руками, ногами. Скулил так, что даже у нас через стекло было слышно. Дом вспыхнул как факел. Горела лестница и выходы к ней. Люди выбегали на улицу в чём спали. Кто со второго этажа, те прыгали из окон. Головёшки от дома перелетали через нашу келью и ограду и падали в реку. Ни одна не упала на наши деревянные постройки, только стёкла в кухне полопались от жары. Мама тогда была настолько напугана и растеряна, что стала спасать и зарывать в снег железные детские санки, а не одежду и утварь. Я со страху просто плакала. А люди снова остались без жилья, да и всё, что имели, потеряли в этом пожаре.

– Дядь Ген, неужто и это было: и гроб с монахом, и пожар?

– Весело мы жили, скажи?

– Нет.

– Зато жили, Варь. А не сидели в коробках.

– Так было?

– Конкретно этот пожар не помню. Помню другие – от молний. Раньше заземлений не было, громоотводов тоже. Молнии частенько шарахали прямо в дома. Да и в людей, бывало. Не дай бог, конечно.

– А в людей-то чего? Все же знают: в грозу по полю не бегай, под одиноким деревом не садись.

– Знать-то знают. Застала молния в поле – ложись на землю, едешь на велосипеде – слезь и отойди метров на тридцать, плывёшь в лодке – греби до берега что есть силы, иначе молния в воду попадёт, и всему, что в радиусе ста метров, каюк. И всё это мы всегда знали. Только вот природа здесь коварная: на небе ни облачка, заработаешься, зарыбачишься всласть, а облака уже тут как тут, почти к тебе вплотную прижимаются, уже и трутся меж собой, ты и опомниться не успеваешь, как видишь вспышку во весь горизонт. А следом – раз! – и в дерево. Ну или туда, что ей под руку попадётся.

– Самое высокое что-то, да?

– Молнию притягивает влага: пруды, озёра, реки, болота и берега. Ну а так – да, то в высокую берёзу шибанёт, то в дом одинокий, то в человека.

– В вашем Ешлозере часто такое было?

– Часто. В людей и скот так уж точно почаще било, чем сейчас, – тогда про это говорили «кара божья». Якобы в «чистую» душу никогда молния не ударит. А ещё помню, считалось, что молния дважды в один дом не бьёт. Поэтому наши растаскивали себе щепки со сгоревших