Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

Пришло сообщение от Лизы: «Варя, где ты? Я звонила вам на домашний – у вас никто не берёт. Ты вне зоны доступа. Что это значит? Позвони мне, если тебе есть дело до утопленниц и твоего дядьки. Позвони мне».

Я снова достала записку, которую нашла у хижины. Что, если «Скоро умрёшь и ты» – это было правда про меня? Что, если я была следующая в списке утопленниц?

Ну нет. Со мной не могло такого случиться. Вдох – раз, два, три, четыре. Выдох – раз, два, три, четыре. Я попыталась набрать Лизу – связь была слишком слабой, соединение не проходило. Я снова прочитала записку и зацепилась за слово «скоро». К кому бы она ни относилась, это значило не сейчас. Может, даже не сегодня. Я пыталась переключиться.

Представила, как прямо сейчас бабушка ставит в духовку жаркое, облизывает майонезные пальцы, протирает клеёнчатый стол, включает чайник на подоконнике, достаёт пакет с конфетами из буфета, где густо пахнет хлебом. И конечно, мою любимую халву в шоколаде – подмороженную. И садится всех ждать – чаёвничать и обсуждать, кого видела, что слышала, что нашла. Представила папу с топором, рассекающего воздух рядом с огромной горой поленьев. Блестящую загорелую сильную спину. Его зелёные шорты и пачку сигарет, выглядывающую из заднего кармана. И белую хлопковую рубашку, которая ждала его, свесившись на заборе.

Представила, как звоню маме и просто спрашиваю, как дела. Как она говорит: «Всё хорошо», а я плачу, просто услышав наконец её голос.

Представляла, как мы собираем вещи, чтобы ехать обратно в город. Бабушка достаёт из подпола соленья, варенья и компоты – так, чтобы заставить ими весь багажник. Представляла, как мы едем. В машине играет что-то из 1970-х, папины «Мир не прост», «До чего ж я невезучий» или «Говорят, что не красиво, некрасиво, некрасиво отбивать девчонок у друзей своих». Папа курит, не отпуская руль, стряхивая пепел в окно кивком головы, а я пересматриваю фотографии на фотике, которые сделала за отпуск. И обязательно пью лимонад – «Крем-соду», маленькими глотками, чтобы не укачивало и не тошнило.

Я страшно захотела к ним, домой – к бабушке, в город – неважно. А нет, важно: я очень хотела к маме. Мне нужно было уплыть, обнять бабушку, а потом непременно уехать к маме.

Я взяла фонарь и полезла в подпол. Я решила, что сам дядя Гена вряд ли делает закрутки, и мне захотелось срочно прикоснуться к тому, что сделано моей ба. Солёные огурцы, помидоры, снова огурцы. Я увидела маленькую баночку земляничного варенья – ну дядя Гена, ну ребёнок, притащил сюда бабушкино варенье! Я сразу схватила баночку и поднялась наверх (свежей земляники, появившейся у хижины чёрт пойми каким образом, мне совсем не хотелось).

Перевернула стекляшку, воткнула под ребро крышки нож и чуть-чуть повернула – вышел воздух. Можно открывать. Ароматное. Даже в этом душистом сосновом лесу на берегу озера, даже этим спелым карельским летом эта баночка перебивала всё. Я катала маленькие холодные, напитанные сахаром и солнцем ягоды по языку и ждала, пока они растают. Хорошо. Вот сейчас стало хорошо.

Я подняла голову и долго смотрела на озеро. На медленные волны, пустой горизонт, на какую-то палку метрах в пятидесяти, маневрирующую в этих волнах. Вдруг я заметила, что палка перестала просто маневрировать – вошла в круг, поплыла по нему, снова, снова, диаметр сокращался, сокращался ещё и ещё. И – палка скрылась под водой. Будто кто-то вытащил пробку из озёрной ванны – палка попала в этот мини-водоворот и ушла по трубам через слив. И всё. И снова волны, снова просто озеро.

Я расширила глаза: «Я хочу домой. Сегодня я поеду домой. Всё, с меня хватит. Не вышло амазонки, не вышло королевы леса, озера и вот этого всего. Я уйду отсюда. Это всё-таки полуостров – рано или поздно я дойду до какой-нибудь деревни, и всё будет хорошо. Или уплыву. У меня получится. Всё, я устала».

Тут я увидела лодку – синюю лодку дяди Гены. Он плыл сюда.

* * *

Дядя Гена опять причалил где-то в стороне. И вышел ко мне уже из леса. Я спросила, где он оставил лодку, – он указал пальцем-обрубышком в сторону укреплений. Там якобы можно было подплыть вплотную к берегу и не пробить дно камнями.

Мне показалось, что он заметил мой шальной взгляд и излишнюю заинтересованность, и решила отвести тему. Про болото и записку говорить не стала.

– Дядь Ген, я тут смотрела на озеро и увидела, как палку затянуло под воду.

– Вон там? Да, нельзя там плыть. На озере много таких мест, но остальные подальше от берега.

– Человек, если попадёт, не выберется?

– Взрослый – не знаю, пробовать не хочу. У ребёнка шансов точно мало. Мы как-то попали туда детьми. Я, Галя – бабушка твоя, Микой – покойный наш дружочек. Плавали тут у берега. Сначала лодку повело – кое-как выгребли. А потом и тех, кто в воде был. Микой не выбрался.

– И всё? Куда его затянуло?

– В омут.

– В землю?

– Омут – это тебе не дыра в земле, насквозь до Америки тебя туда не затянет. Это же углубление такое – дно вымыло течением или, может, и снарядом каким. Вот так – раз! – волна в углубление попадает, течение набирает скорость, да ещё ключи на дне могут быть ледяные. Ну и всё. Лодку или человека начинает вести против воли.

– Не выбраться?

– Можно. Но только если отключить панику, глубоко вдохнуть и прекратить бесполезную борьбу. Расслабиться, кислород экономить. Потом сам водоворот тебя вышвырнет. Ну так говорят.

– А вот Микой – он не знал про это, да?

– Даже если знал. Там ведь как бывает: ногу поведёт, руку поведёт, холодной водой по икрам ударит – так и всё на свете забудешь со страху.

– И Микой всё забыл, получается, да? Или как?

– Ты чё пристала как ошалелая? Где обувь?

– Да промочила просто. Расскажите!

– Что рассказать-то?

– Ну про Микоя расскажите. Не первый же раз упоминаете.

– Хороший парень. Он был чуть постарше нас. Девок любил.

– Хочу представить.

– Ну высокий был. Волосы кудрявые. Ему одному среди нас родители разрешили патлы растить. Девкам нравилось. Выпить бражку любил. На тракторе гонять по деревне. Выжимая из старой рухляди последние силы. От отца ему постоянно за это попадало – отец его уберечь от всего хотел, он у него