Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

Много раз слышала я от местных ребятишек, что, мол, ведьма она. Ведунья. Говорили, что и привороты делала, и даже заговоры. Верить в это или нет – смотри сама. Тогда ведьм больше уважали, чем боялись, – заместо врачей были: и в травах разбирались, и в приметах, и в нужных словечках в точном порядке. На каждой свадьбе и похоронах были почётными гостями – нойдами их звали (нойд или нойда – колдун или колдунья по-вепсски). Они же находили заблудившихся в лесу – и людей, и домашний скот, помогали выбрать место для постройки дома, снимали порчу.

Хотя, конечно, не все такими были – были и лютые, злые. Отшельницы. Говорили: чем от большего откажется, тем ведунья больше дикой силы получит. От отца с матерью, от детей, от веры в Бога, от дома своего в деревне. Потому-то самые сильные ведьмы в ту пору жили глубоко в лесу.

А ещё поговаривали, что за каждой ведьмой стоял обряд инициации. Чтобы старая ведьма свою силу молодой передала. Пожадничает, оставит себе хотя бы малость – так ждёт её мучительная смерть. Духи скрутят её тело да станут колышки в него вколачивать – медленно, упиваясь стонами и криками. Не пожадничает старая ведьма, отдаст свою силу – умрёт спокойно. А что до молодой, то шла она в натопленную баню, дожидалась огромную жабу или гадину, залезала ей в пасть, вылезала через задний проход и следом выпивала стакан слюны, что оставила для неё старая ведунья. Насколько удавалось ей преодолеть свой страх и брезгливость, настолько она и вознаграждалась новой силой. Силой повелевать духами природных стихий и даже нечистью. Вот кто бы рассказал, правда или нет.

Баба Анна такого не рассказывала. Она вообще мало чего говорила, скрытная была. Да и было чего скрывать (помимо тайных знаний). Говорили, любовь у неё была вне брака. Ей тогда сорок лет было. Полюбила она одного вербованного, он её тоже. Встречались тайно. И не год, не два, а десять лет – даже по ночам она к нему сбегала (много кто из деревенских видел, да мужу, моему деду, не рассказывал). Но вот вербованному судьба дала карты в руки – выделили ему хорошее место в бараке, повысили в леспромхозе. Он и женился на молодой – он детей хотел, а бабе Анне какие дети в пятьдесят лет да при живом муже?

Вербованный с новой женой какое-то время мыкались (в деревне говорили, не ту бабу он выбрал – красивую, но не дородную). Да в итоге они сына из детского дома взяли – ездили на телеге километров за пятьдесят от нас. Взяли уже взрослого – решили, нечего «баловаться», когда столько детей от войны пострадало, в концлагерях последнюю надежду оставило. Взяли парнишку Микоя – доброго, весёлого. И зажили славно.

А наша баба Анна стареть стала, обабилась, обозлилась. Кто знал про её любовь, говорили: проклянёт парнишку, недолго он проживёт. А он, как ей назло, с нами сдружился – со мной да с Генкой. Хоть и старше был – с нами бегал к ней на блины, вертелся перед её носом. Красавец Микой, любимец местных девок – едва до шестнадцати дожил. Плохо кончил: утоп у нас на глазах.

Мы тогда взяли чью-то лодку. Я, брат Генка и ещё двое с нами. И поплыли к старому маяку. На наше место…

Опять Микой. Я проскочила знакомую часть текста – в районе рёбер, локтей и затылка защекотало, я дёрнулась всем телом. Фу ты! Ну и жизнь ему досталась – несправедливая. Война, голод, концлагерь с извергами, смерть близких прямо на глазах, детдом. И умереть в шестнадцать. Я решила, что было бы славно, если после жизни наступала другая жизнь. Хорошо бы ему за все эти мучения переродиться свободным ястребом. Или большим и сытым китом. Уж если по справедливости.

Одно хорошо в этой истории: отец его (приёмный который) утоп чуть раньше, смерть сына – горячо любимого, долгожданного – уже не застал. Отца Микоя звали Лагута. Он на пару с товарищем – тоже вербованным – поплыл через озеро на лодке.

А вот оно, бабушкино «хорошо». И опять эти вербованные. Хоть бы объяснила, кто такие.

Отплыли они от нашего маяка – там на глубине раньше рыбное место было хорошее. Лодка была деревянная. Хозяин, видно, плохо о ней заботился, плохо просмолил или на воду редко ставил – в лодку через трещины сочилась вода. И только они отплыли, лодка пошла ко дну. Друг Лагуты – в воду и к берегу. А сам Лагута плюхнулся в воду, а плыть не сумел. Это нам потом баба Анна рассказала, что он не умел плавать, вот только не говорил никому – негоже это для деревенского мужика, боялся, что засмеют. Лагута утонул, а друг его выбрался на берег. Лагуту потом долго искали баграми и цепями. А через несколько недель мы с ребятами пошли в наше место к маяку и прямо у берега увидели голову, торчащую из воды, – видно, волной его прибило. Побежали в деревню – позвали мужиков, они тело достали, положили на мох, а он весь страшный-страшный, тело и голова распухли от воды, кожа вся в чёрных головастиках.

Вот ещё какую историю вспомнила. Рядом с нашей кельей, справа, стоял одноэтажный деревянный барак. Там девушки жили.

Ну давай, бабуля, удивляй.

Помню, заболела одна – кашель лютый, жар. Потом ещё две. Мама нам сразу наказала: обходить барак стороной, чтобы хворь не подхватить. Болеть раньше было куда опасней – врача не дождёшься. А даже если дождёшься, то лекарств не найдёшь. Организмы после войны и голода у всех ослабшие были – боролись плохо, умирали часто. Мы барак обходили, маму слушались, а там тем временем человек двадцать заболело. И смотри, вызвали знахарку (может, ведьму) из соседней деревни – она с девушками в лес ушла. Поговаривали, что у неё у лесной реки баня стояла. И, мол, был такой ритуал: чтобы болезнь прогнать, баню надо было растопить особыми дровами – из поваленных ураганом или молнией деревьев. А воду подготовить обязательно грозовую. Увела знахарка больных девушек, а через день здоровыми привела. Спелыми, круглыми, румяными яблочками – одна краше другой. Но сколько мы ни спрашивали, ничего они нам не рассказали, что там в