Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

– А вы? – Я вылупилась, услышав про какую-то хижину.

– Иди давай.

Я кое-как встала в качающейся лодке. Вопросительно посмотрела на дядю Гену – он глубоко вздохнул и протянул мне руку. Я ухватилась и прыгнула в воду – ноги по колено свело от холода. Выше колена прошли мурашки. Дядя Гена положил мне мешок на плечо (будто вернул в реальность). И вытянутой рукой – той, что без одного пальца, – указал направление. Я поплелась в сторону хижины. Приготовилась отбиваться от комаров, но их не было ни слышно, ни видно. На нашем берегу они бы мигом организовали вокруг меня массовую свистопляску.

Хлюпая кроссовками, я зашла в лес и не сразу поняла, что дальше. Маленький серый прямоугольник с косой крышей прятался за стволами и огромными сосновыми ветками – идеально вливался в серовато-зелёную картину. Если бы не было ключа и уверенного «Иди давай», я бы и не заметила, что за соснами что-то есть.

Открыла дверь, поставила рядом с собой мешок. Передо мной явилась небольшая комната. Деревянный пол с домоткаными дорожками, деревянные стены, деревянная крыша наискосок. Справа налево я углядела синий сундук, кровать со стопкой из трёх подушек, окно с цветочными занавесками напротив двери, под ним – стол и табурет (всё из массива, как в бабушкином доме), старое кресло с какой-то звериной шкуркой вместо накидушки. Дальше – тумба, подвесные шкафчики, полки. На полках – немного посуды, свечи и много-много банок с водой. На стенах – карты и плакаты, приколоченные на цветные кнопки. Даже в темноте всё это пестрело и удивляло. Никак оно не сочеталось с дядей Геной и совсем было не похоже на то, как он обустроил свой дом в деревне.

По углам на гвоздиках висели веточки можжевельника – я съёжилась. Я помнила ещё из бабушкиных рассказов, что можжевельник развешивают и распихивают по дому как оберег от злых духов.

Быстро оглядев место, я пошла обратно к дяде Гене. У хижины его не было. Я вышла на берег – он отплывал. Был уже совсем маленьким – он прилично отошёл от того места, где меня оставил. Я дёрнулась за ним в воду, но быстро потеряла равновесие на скользком илистом камне и чуть не расшиблась о большой острый булыжник.

– Вы куда? – я заорала во всё горло.

– Доброй ночи!

– Что? Нет! Дядя Гена, пожалуйста! – Я заорала ещё громче.

– Я гараж забыл закрыть, помнишь?

– Не уплывайте!

– Как его зовут?

– К-кого? – я орала уже сквозь хрип.

– Того, кто махал тебе с берега?

– М-макс, Макс. – От обиды и паники язык запинался.

– Я разберусь, что ты там натворила, и вернусь за тобой.

– Нет!

Дядя Гена ритмично грёб, нажимая всем телом на вёсла. При таком хрупком и старом теле его лодка двигалась удивительно скоро.

Я вышла из воды на камни. Глаза как столовые ложки. Я пыталась себя успокоить тем, что всё это было чертовски интересно. Повторяла под нос:

– Тебе, Варька, точно будет что писать в сочинении «Как я провёл лето».

Волна ударила о камень – я дёрнулась. Улыбка вмиг скривилась, руки задрожали, я заплакала. Это был конец. Один дядя Гена знал, где я. Только был ли он нормальным и психически здоровым? Вопрос. Я посмотрела по сторонам. Пустой берег, тишина, серовато-жёлтое вечернее озеро, сосновый бор и я. Ну и лодка, которая уплывала всё дальше и дальше в сторону – вот-вот исчезнет. Успокаивала мысль, что за лесом наверняка что-то было: дачный посёлок, деревушка, экокомплекс – что угодно. Рядом с озером должны быть люди. Я не могла здесь быть совершенно одна.

Макс уже был не так страшен, как перспектива остаться на необитаемом клочке Карелии. В змеиное лето. Ночью.

Я вспомнила, что не закрыла хижину. Вскочила с камня и бросилась внутрь. С глухим ударом захлопнула за собой дверь. Схватила ключ, кое-как попала в замочную скважину, повернула и плюхнулась на пол рядом с мешком.

Так, резиновый водонепроницаемый мешок. Видимо, на случай потопа, ливня или опрокинутой лодки. Я не сразу поняла, что делать с этой скруткой резины и куда делась застёжка, которой щёлкнул дядя Гена. Справилась. «Видишь, Варька, не всё с тобой потеряно», – я пыталась себя успокоить.

Внутри было печенье, фонарь, огромный коробок спичек, резиновые сапоги, дождевик, носки, какие-то коробки. Это из того, что сразу разглядела. Я вытащила печенье – съела пару штук и поставила коробку на стол, резиновые сапоги и дождевик положила на пол. Включила фонарь и поставила его у кровати. Несмотря на белые ночи, свет в окошко почти не попадал. Да и вид был – на густой сосновый бор.

Еле одолев тяжеленную крышку, я заглянула в сундук. Увидела сверху большой жёлтый свитер крупной вязки (ему наверняка было лет тридцать), рейтузы на рост дяди Гены и большие вязаные носки. Сняла свои мокрые носочки и джинсы. Сразу надела тёплую одежду и залезла под тяжёлое одеяло. Кровать скрипела от каждого шевеления. Железная, пружинистая, сильно проседающая в центре – как металлический гамак.

Я легла и заплакала снова. Слёзы – словно из подтекающего крана. Я их вытирала ладонью, вытирала о подушку – они появлялись снова. «Не реви, говорю тебе, Варька! Прекращай, дура!» Я пыталась разозлиться, но уж слишком мне было себя жаль. Мне было страшно выйти из дома, страшно быть в этом доме. Страшно оставаться здесь, страшно возвращаться. Страшно, потому что я не понимала, как возвращаться.

Я долго прокручивала всё, что натворила. А что, если не надо было сопротивляться Максу? А что, если он не хотел ничего такого, а просто влюбился и кокнулся умом? А что, если я сама виновата и сама всё испортила? Дура! Глупая маленькая дура! А может, он хотел меня догнать, чтобы всё объяснить? А что, если дядя Гена поехал кукухой, и мне нельзя было садиться в его лодку?

Я хотела домой.

Я выключила фонарь. Лежала и прислушивалась к каждому шороху. У окна была крохотная шторка – я закрыла, боясь, что кто-то заглянет. Или боясь своего страха от чужого лица или морды за окном. Даже от мысли об этом желудок сжимался. Я решила не вылазить из кровати до приезда дяди Гены.

Было тихо. Волны медленно и едва слышно стелились на берег. Я готовилась пережить ночь. Вспоминала, как бабушка рассказывала: если ночью в лесу кажется, что кричит женщина или ребёнок, скорее всего, это просто лиса. Если слышишь жуткий приглушённый хохот, это филин. Звук тяжёлых шагов – чаще