Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

сзади за плечи, поцеловала в щёку и так и осталась. Вдыхала бабушкин запах – сухой травы, пота, старых книг и кладовки. В нём была вся её жизнь – со смыслом, вечной работой в огороде и удовольствием от этой работы.

– Ох, Варька, Варька. – Она улыбнулась, повернулась и потрепала меня по голове, встав на носочки. И вот мне снова было пять, а не шестнадцать.

Глава 2

«Он лежит и еле дышит. Ох! Ох!»

Проколотое бедро, лодка и хижина

Я сидела у телефона и ждала звонка из дома напротив.

В 17:45 звонка не было. В 17:47 тоже. Я выглянула из окна – в доме дяди Гены и рядом с ним не было никакого шевеления. Он, конечно, мог уснуть. Мог и не открыть огурцы. Мог найти свои собственные запасы спирта. Мог открыть банку с огурцами, увидеть записку, прочесть, посмеяться и дождаться завтрашнего утра, чтобы передать эту записку бабушке. Мог всё что угодно.

17:49 – зазвонил телефон. Бабушка ответила. Пару раз сказала «да» и протянула мне трубку: «Это тебя – Лиза». От волнения у меня подсел голос, и я ответила со скрипом.

– Лиза, привет, давай позже созвонимся, ладно?

– Но я кое-что нашла в бабушкиных газетах. Помнишь, вчера говорили про змей, утопленниц? Мне кажется, я нашла зацепку – тебе это не понравится.

– Класс, сохранись на этом моменте – завтра отсюда и начнём. Приходи прямо с утра. А сейчас мне некогда.

– Варя, может, придёшь?

– Я на домашнем аресте, не могу.

Последнюю фразу я специально сказала громко – на весь дом, с театральным отчаянием. И бросила трубку. Но звонок раздался снова.

– Да Лиза! Завтра! Пожалуйста!

– Варь, ты? Это дядя Гена. Бабушка рядом?

Сердце упало в пятки. Я еле дышала. И просто молча передала трубку бабушке. И скрестила пальцы за спиной.

Бабушка внимательно слушала и несколько раз равнодушно повторила: «Хорошо, я передам». Так же равнодушно положила трубку на место и крикнула отцу в комнатку с телевизором:

– Ми-и-иш, там Генке нужна помощь с телефоном, а он даже во двор выйти не может – на ноги да на голову жалуется. Варю просит прислать. Говорит, у него там ещё разговор к ней есть серьёзный. Отпустишь?

Я подавилась слюной и замерла, не решаясь прокашляться.

– Через дорогу-то? Пусть идёт, – ответил папа очень вяло, даже не отвернулся от телевизора (шли новости чемпионата по футболу). Я с секунду постояла на месте, ожидая, что он опомнится, – тишина. Я метнулась за сумкой и курткой, забыв сыграть искреннее удивление, – к Максу, к Максу, к Максу.

Мне оставалось надеть кроссовки, как бабушка меня окликнула:

– Варь, занеси ему ещё чеснок – он попросил. Возьми за сундуком – над тетрадками висит.

Я полетела на кухню, заглянула за сундук и снова увидела тетрадь с жёлтой обложкой «Воспоминания бабушки. Варе на восемнадцать лет. Не открывать до 2010 года». Как увидела, вспомнила про сообщение Макса о чём-то необычном в доме ба. И сунула её в сумку, где уже лежал пузырёк со спиртом, расчёска, помада, зеркальце и фотоаппарат. Вытащила из сетки три головки чеснока, сунула туда же и побежала из ярко-жёлтого дома – в блеклый дом напротив.

Голые стены, голые тумбы, пол без ковров и дорожек – дядя Гена сидел у окна за столом. Перед ним стояли две пустые рюмки. Я не репетировала, что дальше, поэтому остановилась в проходе и ждала, что он заговорит первый. Но он молчал и смотрел в окно. Я не выдержала.

– Ладно. В общем, я побежала. Вот ваш спирт. Вы же без обид, да? Мне просто очень надо было улизнуть из дома, а я на домашнем аресте. Ну вы же понимаете. Вы же тоже любите нарушать правила.

– Варя, я один не пью, садись. – Он ответил хриплым лающим голосом (я редко с ним разговаривала и всегда немного вздрагивала от этого звука).

– А я не пью спирт. Вон тут ещё чеснок – бабушка сказала, вы просили.

– Я ничего ей не говорил про чеснок.

– Но она сказала взять с собой.

– Схорони. Пригодится, поди, ещё. А сейчас сядь и послушай. – Он прохрипел и прокашлялся.

Я села напротив. Дядя Гена развёл спирт с водой – две части к трём и три таблетки активированного угля. Налил в две стопки и одну придвинул ко мне.

– Дядя Гена, вы ничего не скажете папе?

– А ты?

Он улыбнулся, и мне стало чуть легче. Я понюхала стопку – в носу противно зажгло. Я пару раз прокляла про себя Макса и своих бабочек в желудке и быстро опрокинула стопку. Дыхание перехватило, горло затянуло в тугой узел.

Я зажмурилась и не открывала глаза, пока в животе не стало тепло и немного приятно. А когда открыла, увидела: стопка дяди Гены стояла нетронутой.

– Чего удивляешься, Варь? Я не похмеляюсь, у меня на сегодня ещё планы есть. Это так, чтобы у тебя вечер сложился поинтересней. А я уж завтра.

– Так я пойду?

– На озеро? Смотри, Русальная неделя началась – купаться нельзя. А то, глядишь, русалка за ногу к себе утащит.

– Ну вот теперь я в курсе. Я пойду?

– А змеи – не надо их бояться. Не тронут, если к ним не лезть. И убивать тем более не надо. А то феромоны пойдут, как в брачный период. Ещё змей притянут.

– Супер. Я пойду?

– Ветер вчера сильный был на озере и в бору – кучу веток наломал. Валяются в лесу острыми обрубышами вверх. Большие и маленькие. Можно даже нож в лес не брать – отличное оружие на каждом шагу.

Дядя Гена не смотрел в мою сторону – только в окно. И бормотал ровно так, как бабушка, когда поливает цветы на подоконнике и не видит, что кто-то есть рядом.

Я попятилась к выходу. Он не повернулся. Я развернулась и шагнула за порог. В ушах звенело, в ногах пружинило. Вдох-выдох.

Я рванула во двор: за сарай, за кусты крыжовника, за картофельное поле. Остановилась, осмотрелась: дядя Гена так и не появился. Достала зеркальце – подкрасила губы, расчесала волосы и рванула дальше – в сосновый бор, к озеру.

* * *

Я добежала за одну песню в плеере – что-то у группы «Корни», – вышло раза в три быстрее, чем обычно. Спирт разжал все зажимы в теле и добавил мне скорости. Наверняка, мне просто показалось, но этого было достаточно,