Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

Что внезапно могло произойти у Лизы? Или у дяди Гены, у бабушки? У кого и, главное, что должно случиться, чтобы понадобилась именно я? Только я. И обязательно вне дома.

Мне вдруг привиделось, что я уже в городе. В своей комнате. Играю на фортепиано тот самый трек «Моранди», который слышала на озере. А из-под клавиш лезут маленькие гадкие черви. Красные, зелёные, полосатые – один, три, десять, сто. Они выползают и уползают к столу, всем скопом – в кружку с остывшим чаем. Я беру её в руки, приближаю к губам – ноги подкашиваются, и я падаю. На кровать. Это был сон. Пока падала, проснулась.

На часах было 6:00 – на кухне уже поскрипывал пол и хлопала дверца буфета. Я пулей выскочила из комнаты. Сверкнула надежда: бабушка подкинет идею, как быть. Если не она, то любимые конфеты точно заставят мозг шевелиться быстрее.

Я влетела на кухню. Бабушка как раз заливала растворимый кофе кипятком. Перед ней лежал ломоть хлеба всё с таким же толстым куском сливочного масла сверху.

– Варя! Ты чего так рано? Ты в туалет или завтракать?

– Буду завтракать. Только чего-нибудь сладенького сточу сначала.

Я заглянула в кухонный буфет – кулёк любимой халвы в шоколаде был на нижней полке. Под полкой сразу шёл холодный подпол, поэтому халва не рассыпалась, не маслилась, шоколад не пачкал руки. Идеально. Я проскользила по набитым пакетам и тарелкам, нащупала нужное и слопала первую конфету – сахар заскакал по крови. Фух, можно было начинать.

– Бабушка, ты слышала, я на домашнем аресте?

– Отец лютует, да. Но я бы тоже дома отсиделась. И во двор – только в сапогах.

– Но мне бы на озеро. Там такая красотища. Ба, я не хочу всё лето просидеть за забором.

– Сейчас в лес и на озеро даже я не пойду. Без братца Генки – точно.

– А с ним не страшно?

– Не страшно. Он у нас как дитя джунглей: знает, что делать, как только видит чёрный да серенький чешуйчатый хвост.

– А что делает?

– Ай, да по-разному. Мы когда в монастыре жили, вечно по болотинам скакали – он змей вёдрами собирал. С четырнадцати лет был местным змееловом. Чуть что, все деревенские просили его помочь. А то, знаешь ли, было у нас нашествие этих гадов в одно лето. Нападали на скотину. Так вот Генка с ними на раз расправлялся. Даже не знаю, куда и девал. И сейчас бы мигом разобрался с этим набегом. Если бы не пил, как чёрт. Вчера вечером вон опять налакался: ходил песни выл по деревне.

– А чего напился?

– Да кто б знал, чего ему, дураку, неймётся. Сегодня опять весь день болеть будет – из дому не выйдет.

Тут ко мне пришла идея. Вернее, зачатки. Но этого хватало, чтобы просто сделать первый шаг. Лишь бы не спалиться.

Я налила себе чай и, чтобы перевести тему, спросила бабушку про свой сон с червями. Она сразу полезла за сонником. За сундук, к стопкам тетрадей. Взяв ту самую, ба медленно села за стол. Медленно пролистала в конец тетради и так же медленно подняла палец вверх.

– Смотри: дождевых червей видеть – это печальная дорога. Есть червей во сне – болеть в дороге. Убить червя – освободиться от зла. Много вокруг – к приключениям. Черви, поедающие вещи, – символ уходящего времени. Что тебе подходит, Варь?

Мне понравилось про освобождение от зла, но это слабо подходило. Я благодарно кивнула. Придвинула к бабушке её чай, взяла тетрадь себе – прочла это ещё раз и понесла её за сундук. Тетрадей, по сравнению с прошлым годом, стало заметно больше. Новые травники, читательские дневники, словари.

Среди всего этого добра лежала тетрадь с крупной надписью на ярко-жёлтой обложке «Воспоминания бабушки. Варе на восемнадцать лет. Не открывать до 2010 года». Я обернулась на ба – она прошуршала фантиком конфеты и уткнулась в районную газету. Замечательно. Я осторожно (одним пальцем) приоткрыла тетрадь – получилось примерно в середине.

Путаясь в бабушкином размашистом почерке, я зацепилась за строки:

Микой не умел плавать. Он бился руками о воду, пытался зацепиться за отплывающего Борю, но тот сбросил его руку. Мы смотрели, как глаза и ноздри Микоя становятся всё шире, всё больше набираются страху. Как хлюпает рот. И кажется, ничего не могли сделать.

Живот скрутило. Я быстро закрыла тетрадь и мысленно сфотографировала место, где она лежит. Что это было?

От тетради меня одёрнул голос бабушки:

– Варь, ему точно можно доверять?

– Что? Кому? Дяде Гене?

– Да не. Этому смертнику. Ты ведь с ним вчера вечер провела. И что думаешь, доверять ему можно?

– Да, 100 %.

– Lämoiš läheli vered, ka poltab[4], – она чуть слышно произнесла какое-то заклинание.

– Я не поняла, ба. Ты можешь переводить, когда переходишь на вепсский?

– Могу. Но не хочу тебя нравоучениями пичкать. Жуй да беги на чердак. Связь там ловит пошустрее. Тебе же это надо?

Странно. Бабушка обычно оберегала меня от контактов с местными – одобряла только Лизу. В остальном все у неё были пропойцами, бесстыдниками и гадами. Машка, что жила через четыре дома, – местная «драчила», со слов ба (в смысле, что дралась на пьяную голову, как дикарка: волосы и одежда противницы летели как перья; что ни драка, то у оппонентки сотряс, перелом или пол-лица как месиво). Ваньку с домика в овраге что ни выходные, то под руки волокли из клуба. Славка обрюхатил полдеревни. Игорёк травку какую-то с города возил и в школе продавал (речь не про лаврушку и чайные сборы). «Пропащая здесь молодёжь, – всегда говорила ба, – ни на кого уже нет надежды. Не́че тебе с ними делить – лучше книжки почитай». А тут дала добро на смертника. Что ж, в людях она разбиралась – по глазам все намерения читала. Предположим, увидела, что человек хороший, а мотоцикл его – так это недолгое увлечение.

Я чмокнула ба в рыжую макушку. И встала рядом, чтобы намазать хлеб сливочным маслом: день обещал быть сложным – надо было поесть.

* * *

Я поднялась в комнату на чердаке. Что мне там нравилось: не надо прислушиваться – каждый шаг с лестницы грохал будто под самым ухом.

Положила на пол тетрадный лист и легла писать:

Дядя Гена, это Варя. Спорим, вы бы сейчас продали душу за глоток разбавленного спирта? Две части к