Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

– Лиз, уймись. Ещё версии про оборотней не хватало. Мне и так в этой деревне от всего страшно, за калитку не выхожу.

– А на озеро тебя как отпустили?

– Никак. Не знают мои. Узнают – убьют.

– Прям как оборотни своих жертв, да?

– Ага. Но я сказала, что мы у тебя посидим.

– Класс! От оборотней отбиваться умеешь, если чё?

– Господи, нет. Но если ты знаешь, окей, говори. Интересно даже.

Лиза расплылась в улыбке, открыла сумку и достала красный мешочек. Высыпала его содержимое себе на ладонь: три зубчика чеснока, деревянный крестик, булавка, трава (сушёная полынь – я узнала по резкому горькому запаху, бабушка меня такой травой, настоянной на спирту, от боли в горле лечила) и несколько кривых чёрных бусинок (сушёных ягод черёмухи). Я захохотала – она фыркнула:

– Я уже давно ношу этот мешочек с собой. Так-то это не смешно. Тут с природой нужно договариваться. У моей бабки-покойницы всегда такой был в сумке, когда она на озеро ходила. От всякой нечисти помогает: крестик надеваешь так, чтобы на спине висел, полынь сыпешь на землю, чеснок в рот… Чего смеёшься, Варька? Вот начнёт тебя русалка за ногу в озеро тащить – буду махать тебе с берега своим мешочком, чеснок жуя, и пожимать плечами. Ибо нечего было! – Лиза сунула мне своё богатство под нос ещё раз понюхать и гордо убрала обратно.

Я ущипнула себя за ухо: убедиться, что я правда не сплю и разговор вполне себе реальный. Не про новый журнал, парней из параллели и грымзу-химичку, а про деревенскую жуть, в которую здесь верит даже эта девятиклассница. На пятый щипок за ухо я снова вспомнила про смертника. Представляла, как он берёт меня за руку, я гордо иду с ним по деревне, как он катает меня в лодке по Онеге и целует в нос. Как начинается дождь, он поправляет мне мокрые волосы, смотрит на мои губы. Я представляла красивых детей – наших. Я родила бы ему троих, я бы точно смогла.

Минуты две я не слушала, о чём говорит Лиза. Отпустила мысль про змей и, как под гипнозом, остановилась у старого гаража: надо было причесаться, снять охотничьи сапоги и переодеться в городские босоножки. Да и насладиться своими фантазиями.

Она не унималась:

– Варя, если ты думаешь, что я свихнулась, – нет. У нас тут и не такое было. Я тебе покажу. Мне бабка-покойница в наследство целый сундук с газетными вырезками оставила: немного помешанная была. Там столько богатства, такие статьи – ух!

Я вернулась из своей реальности в эту.

– Бабка тебе оставила в наследство сундук с газетами?

– А кому она ещё это могла передать? Я одна её истории про всякое потустороннее и криминальное слушала. А это всё-таки газеты – значит, стопудовая правда.

– И много там паранормального?

– Да завались. И всё хлеще, чем в фильмах.

– Ладно, приноси завтра что-нибудь из этого богатства. И к концу отпуска я не только в сапогах ходить буду, а ещё обвешаюсь чесноком и кулёчками с полынью. Мы идём на озеро?

Мимо нас прошли трое старшеклассников. Два пьяных парня в спортивных костюмах тащили под руки пьяную подружку в короткой юбке и очень узкой для её груди белой водолазке. Голова у неё болталась набок, в тёмных густых кудрявых волосах была грязь. От всех троих страшно несло перегаром.

– Чё лупишься? – гаркнул один из них (страшный, с большими прыщами на подбородке и щеках) в мою сторону и тут же заржал. Второй (не такой страшный, но тоже прыщавый) – заржал сразу за ним, чуть не подавившись семечками и резко плюнув очистки прямо нам с Лизой под ноги. Фу, гадость какая. Куда это они тащили её в таком виде? Хоть бы домой, хоть бы домой к родителям.

– Добро пожаловать в деревню, – улыбнулась Лиза. – Чё, Варька, в городе, поди, не так? Погоди, мы с тобой ещё до местного клуба доберёмся – ты вообще обалдеешь. Там что попало творится. И попойки – не самое страшное.

Я что-то уже знала про местный клуб культуры. Его здание со светло-розовой облицовкой стояло на самой высокой точке в деревне. Будто парило. Вокруг – овражки, речка, баньки. До советской власти внутри была церковь, а потом, конечно, и крест сняли, и всех верующих разогнали. Устроили танцы для молодёжи, театральный кружок, концертный зал с роялем на втором этаже. Лет десять назад я сама была там на спектакле. Год назад я приходила туда как пианистка: бабушка напросилась, чтобы я ей поиграла. Бабушка говорила что-то про ночные дискотеки на первом этаже (театрально плевала в сторону плеча с глухим «тьфу»), про то, что клуб культуры держится только за счёт платного входа на танцы. И только поэтому местная администрация терпит молодёжные пьянки на этой клубной горе и драки до рассвета. Бабушка говорила: бог им не простит такое мракобесие на святом месте. Но меня это не особо волновало.

Я остановилась, достала босоножки – Лиза подала мне руку, чтобы помочь переобуться.

* * *

Мы повернули к озеру, прошли здание бывшего совхоза (длинные покалеченные временем бараки с выбитыми окнами). Я всегда его боялась. Лиза предложила зайти внутрь – говорила, там ещё остались сломанные рукомойники, печки, следы столовки, коровника, что-то из мебели. Предложила наделать красноречивых фото в этой разрухе. Я скривилась – там легко могли обустроиться местные пьяницы или любители подышать через пластиковую бутылку. Лиза кивнула. А потом фыркнула:

– Это знаешь, как в анекдоте: дети в деревне Гадюкино знали, что станут алкоголиками, но на всякий случай мечтали стать космонавтами. Вот мы тут тоже мечтаем, Варь, тоже привыкаем не замечать, в какой заднице засели. А вы, приезжие, появляетесь раз в год и напоминаете, что дальше своих мечт мы не уедем.

Я сморщила губы – не поняла, благодарит она меня за это напоминание или отчитывает.

Начался сосновый бор и песок. В босоножки забивались сухие сосновые иголки. Я то и дело дёргалась и становилась на одну ногу: погладить нежные непривыкшие стопы. До золочёной воды оставалась пара сосен и полоса песка.

– Лиза, давай ты ляжешь вон на то бревно. Сделаем кадр в стиле Дэвида Гамильтона.

– Это кто? Я не в курсе.

– Фотограф. Его фишка: фоткать девушек, подростков –