Возвращение в Навь - Татьяна Филатова

- Пожалуй, ее я пока приберегу, - сказал он, переложив куклу обратно на кровать. – А завтра мы с вами, парни, отправимся на прогулку…

Глава 4. Погост

В старое покрывало, каким была застелена кровать ведьмы, Сергей сложил все двенадцать тряпичных кукол, пожелтевшие фото и письма, которые он нашел на дне старинного сундука, завязал покрывало узлом, перекинул через плечо, как котомку, и вышел из дома Анастасии. Стоя на крыльце, он видел, как обитатели деревни безвольно бродили по улице, склонив свои головы. Казалось, они еще не проснулись, хотя Сергей знал, что никто из них и не спал. Выглядела эта картина весьма жутко: при сером, тусклом свете одетые в лохмотья уродцы с бледными, изувеченными грехами и пороками лицами, хромали, спотыкались, шатались, словно были не в себе, то и дело озлобленно поглядывая на живого человека, стоявшего на крыльце дома и с некой брезгливостью наблюдавшего за ними. Он знал, что эта нежить по-прежнему не рискнет причинить ему вред, особенно теперь, когда он уже однажды ушел из когтистых лап одной из самых опасных ведьм Нави. Сергей понимал, что Настасья не простит никого, кто вздумает разделаться с ним раньше ее.

Он вышел со двора, обернулся к шатающимся по дороге покойникам и с ехидной насмешкой негромко сказал им:

- Увидите эту барышню, - Сергей указал на дом Анастасии, - привет ей от меня передавайте. Пламенный.

Прежде чем покинуть деревню и отправиться на холм, где стояла старая церквушка, Сергей заглянул в разбитое окно Гены. Тот, что ожидаемо, висел в петле, будучи при этом в полном сознании. Он посмотрел на Сергея, но тот развернулся и молча отошел от дома. Сергей боролся сам с собой: с одной стороны, ему по-человечески хотелось помочь Геннадию, сняв его из петли, с другой стороны же, ему хотелось затянуть ту петлю еще туже, чтобы позвонки в шее этой нежити хрустнули окончательно. Но Сергей знал: Генку не убить, потому что он и так уже давно мертв. И проклятие с него уже никому не снять, а потому он так и будет каждую ночь против воли перебрасывать через балку неизвестно откуда взявшуюся веревку, мастерить петлю, закидывать ее на шею и отбрасывать из-под своих ног старую табуретку. И ничто: ни отсутствие веревки или табуретки, ни попытки укрыться в другом месте, ни привязывание себя к столбу – ничто не могло остановить свершение проклятия, которое много лет назад женщина, пребывая в полном отчаянии, наложила на того, кто был косвенно повинен в смерти ее сына и мужа.

Сергей все это помнил, потому и решил не вмешиваться в ход событий. К тому же он и сам был зол на Гену и со спокойной совестью оставил того болтаться в петле.

Приближаясь к холму, Сергей, то и дело оборачиваясь, еще долго наблюдал за своей спиной сопровождающую его нежить, но как только дорога пошла вверх, обитатели Нави оставили его: далеко не все они имели желание приближаться к месту, что на том свете считалось святым. Только черные глаза жуткой девчонки, которой было все нипочем, то и дело мелькали в высокой траве то с одной стороны тропинки, то с другой. Валюшу Сергей не боялся: этот демон уже не интересовался самим Сергеем – ему было куда интереснее заполучить душу и тело его сына. К тому же Валюша понимала: чем меньше у Сергея шансов спасти Ярослава, чем меньше у него остается времени, тем выше вероятность того, что он согласится на предлагаемую ему сделку. Поэтому демон терпеливо выжидал, не покидая из поля зрения этого живого ни на минуту.

У порога старой деревянной церкви стоял Тихон – монах, чьи глаза были такими же жуткими и черными, как и глаза девочки-демона. Но он надежно держал внутри себя того, кто, словно паразит, поселился в его душе, не выпуская эту темную сущность на свободу и не давая ей возможность сводить со свету простых смертных людей. Монах, одетый в длинную, черную, препоясанную рясу, в капюшоне выглядел как страж этих мест – высокий, мрачный, суровый, словно нагоняющий страх истукан, что стоит недвижимо среди старых могил.

- Вернулся? – своим громогласным, низким голосом спросил он Сергея. – Видать, потерял чего?

- Потерял, - печально замахал головой Сергей, подходя к монаху, - потерял… Скажи мне, Тихон… Можешь ли одолжить мне лопату. Дело одно есть…

- Могильщиком удумал заделаться? – не двигаясь с места, спросил монах.

- Хочу душам, что были обречены на вечное заточение, покой дать, - ответил Сергей, кладя на землю свою котомку. – И пусть уже высшие силы решают, куда им потом: то ли вверх, то ли вниз…

- Настасью обобрал? – почти безэмоционально проговорил Тихон.

- Обобрал бы – это, если бы себе забрал, - сказал Сергей, - так же, как она забрала моего сына. А я просто перепрячу ее игрушки. Все равно она за ними не следит: разбрасывает где попало, одну даже на тот свет зачем-то отнесла.

- Ты будешь копать новую могилу? – спросил серьезным тоном у Сергея монах.

- А что, есть варианты? – удивился тот.

Монах усмехнулся и, развернувшись, пошел в храм.

- Тихон? – окрикнул его Сергей, но уже через несколько секунд тот вернулся с лопатой в руке.

- Свечи в церкви никогда не сгорают, - сказал монах. – Огонь здесь есть всегда. Я не смогу тебе показать, где копать – он не даст, - Тихон коснулся указательным пальцем своего виска. – Поэтому найдешь сам. А теперь слушай меня внимательно…

Жила-была дивчина одна. Красивая, статная, неглупая. И все бы ничего… Да мало было ей того, что она имела: парни вокруг только бедные попадались, подруги – завистливые, а работы тяжкой – непочатый край. Вот и призвала она силы темные, дабы они сделали ее могущественной ведьмой, которая сама будет решать, что ей делать, с кем дружбу водить, кому позволять к себе приближаться, а кого, ежели потребуется ее черной душе – и со свету сжить. Цена за такое всегда одна – душа. Но дабы быть сильнее остальных, согласилась та дивчина всю себя без остатка тьме отдать, переродившись затем наново. Для того ей мало было в свое тело тьму впустить: она должна