Искусственные ужасы - Борис Хантаев

– Не сомневайся, я сделаю так, что предложит, – заявила с вызовом Катя, а потом схватила небольшую сумочку на тонкой цепочке и надела через голову. – В конце концов, он падок на девиц в беде, ты и сам это видел. Так что поехали.

Они вышли из комнаты и, перед тем как покинуть дом, заглянули в гостиную.

В тёмно-красном элегантном кресле сидел Ангел, сложив ноги на мягкий пуфик. По его лицу в шрамах было сложно понять, какие эмоции его одолевали, он просто напряжённо смотрел на огонь, потрескивающий в камине. Густав и Павел, сидящие на диване, хранили молчание, пока она не появилась. А потом словно ожили: Густав даже приподнялся, словно хотел что-то сказать, а потом уселся обратно, так и не проронив ни слова.

– Катя, я знаю, мы уже всё обговорили, но для моего спокойствия будет лучше, если ты мне всё повторишь, – попросил Павел. На его старом морщинистом лице появилось выражение сильной озабоченности.

Она присела рядом, взяла его дряблую руку в свою и заглянула в глаза, давно потерявшие цвет. В них почти не осталось жизни. Катя не хотела думать, что совсем скоро он умрёт, хоть это и было неизбежно.

– Богдан позвонит тебе, как только я зайду в бар. Я наберу тебя, как только нож окажется у меня. Я буду очень осторожна и, если почувствую, что ситуация выходит из-под контроля, сразу же уйду. – Последнее она сказала только для успокоения Павла, хотя каждый в этой комнате понимал, что до премьеры осталась неделя и кинжал нужно достать любой ценой. Иначе в чём смысл всего, если они проиграют, проделав такой большой путь?

– Да, всё верно, – кивнул Павел. – Пообещай, что не будешь подвергать себя опасности.

– Всё будет хорошо, не успеешь соскучиться, а я уже вернусь, – ободряюще сказала Катя, крепко сжав его руку.

Она поднялась и обошла стеклянный чёрный столик; в керамической вазе стояли розы, которые уже начали вянуть и осыпаться. Несколько розовых лепестков лежали на светлом ковре с мягким ворсом, словно крупные капли крови на снегу.

Эта картина всколыхнула в ней дурное предчувствие, но она тут же его подавила.

На выходе из гостиной Катя обернулась и встретилась глазами с Ангелом. В них читалось едва заметное беспокойство, но не такое, как у Павла или Богдана, иное. Он переживал, что план не сработает. И это, как ни странно, придало ей сил. Ведь её замысел был не так плох. Лишь бы верно легли карты.

Путь до бара занял больше времени, чем они планировали. Из района они выехали довольно быстро, но вот дальше, несмотря на вечер, добирались долго. Когда же подъехали к «Очень мёртвой лошади», свободных мест на парковке не нашлось. Несколько автомобилей, скорей всего, принадлежавших персоналу, стояли поблизости, остальные места занимали мощные мотоциклы.

– Прямо аншлаг какой-то! – раздосадовано бросил Богдан, останавливая Nissan у входа в бар.

– Всё-таки суббота, что ты хотел. – Она схватила с заднего сиденья джинсовку, открыла бардачок и, вытащив солнцезащитные очки в тонкой оправе, надела их, завершая сегодняшний образ.

– Хотел встать поближе.

– Я выйду здесь, мы и так припозднились, он, наверное, уже внутри. А ты найди какое-нибудь место неподалёку. – Катя взялась за дверцу и собиралась уже её открыть, но Богдан схватил её за плечо, и она обернулась.

Он обнял её и прижал к себе.

– Пожалуйста, будь очень осторожна.

– Буду, – обнимая в ответ, пообещала Катя, а потом открыла дверцу и покинула автомобиль.

* * *

Прошла неделя или чуть больше – Адольф не заглядывал в календарь. Для него все дни теперь казались одинаковыми. С утра до вечера репетиции, а на следующий день всё по новой. Он ещё никогда не погружался в работу настолько, едва ли не срастаясь со своей ролью. Ведь только тогда он переставал думать о матери и о том, что сделал, не испытывал сожаление, которое грызло его изнутри, как злая собака; только по вечерам предавался меланхолии, но всё-таки время лечит, притупляет даже самую глубокую печаль. Адольф не отошёл совсем, его ещё коробило от того, как глупо и импульсивно он поступил и собственными руками лишил себя матери, с которой так жаждал наладить отношения.

Пока он боролся с унынием, пытаясь не сползти на самое дно, примириться с собственными эмоциями и осознать, что жизнь продолжается, Эмилия не замечала его настроения. Всё её внимание доставалось рыжему коту, который был с ней везде и повсюду. Сторожил, как часовой. Даже в те моменты, когда казалось, что рыжий плут спит, его глаз лениво приоткрывался и посматривал, словно сканируя пространство на наличие хозяйки.

Эмилия – вот у кого, казалось, жизнь наладилась. Никогда он ещё не видел её такой воодушевлённой и по-настоящему счастливой. Как легко, оказывается, порадовать девушку – всего-то сходить и убить с ней талантливую, по мнению критиков, актрису. А что взамен? Проявила ли она к нему сочувствие? Нет. Поблагодарила ли его? Нет. Она приняла это как данность, но Браун не обижался – просто был не в состоянии. Поэтому, когда им дали единственный выходной за долгое время, он решил съездить в «Очень мёртвую лошадь», немного выпить, расслабиться. И приободрился, когда перед выходом ему позвонил Густав, предложил увидеться и поговорить, как в былые времена. Они и вправду давно не общались. И, хотя друг предложил совершенно другое место, Браун настоял на том, чтобы пойти в его любимый бар. Густав, к счастью, спорить не стал, быстро согласился, и они условились встретиться часов в одиннадцать.

Конечно, он приехал раньше. Вошёл в бар, как в гости к хорошему знакомому, где тебя всегда ждут. Сегодня здесь было достаточно многолюдно, раздавались шум и басистый смех, звон ударяющихся друг о друга стаканов, играла громкая музыка. В этом месте чувствовался дух свободы, хотя контингент тут собирался разношёрстный, но за это Браун и любил «Очень мёртвую лошадь». Пройдя к бару, он уселся на стул и заказал бутылочку Paulaner Salvator[38].

Не сказать, что он был завсегдатаем этого места, но время от времени наведывался в него и знавал здешних барменов. Обычно его обслуживал крепкий парень с длинными волосами, стянутыми в хвост, но сегодня перед ним возник совершенно другой: очень молодой, лопоухий, с большими синими глазами. На бейджике у него значилось: «Томас».

– У Рудольфа выходной? – взяв поставленную перед ним бутылочку, поинтересовался Браун.

– Вряд ли это можно назвать выходным. Скорее, бессрочный отпуск.

– В смысле? – сделав глоток, спросил он.

– Это значит, что он больше не работает здесь и вообще нигде. Мёртв он. И