Искусственные ужасы - Борис Хантаев

в недрах сумочки от греха подальше. Может, в этом баре всем совершенно наплевать, что творится вокруг, но перестраховаться не помешает. Какое-то время она пялилась в зеркало, может, пять или десять минут смотрела на своё отражение, пытаясь успокоиться. Сейчас она просто выйдет и уберётся подальше от бара. Лишь бы Адольф не обернулся, не окликнул её, не предпринял попыток пойти за ней, хотя Катя сомневалась, что в таком состоянии он на это способен.

Хлопнула кабинка, и из неё показалась та самая девушка с дредами, сполоснула руки и вышла, а Катя следом за ней.

В зале было по-прежнему шумно, она сразу же отыскала глазами Брауна и вздохнула с облегчением – его голова лежала на барной стойке, а рядом стояли две рюмки со шнапсом. На спинке соседнего стула висела её джинсовка. За ней она вернётся позже, сейчас нужно просто уносить ноги.

Она довольно быстро – или ей только это показалось – добралась до дверей и, толкнув, вышла наружу, где её встретила приятная летняя прохлада. Всё-таки последняя рюмка была лишней – сейчас, когда собственные ноги казались ватными и пришлось облокотиться о стену, она это отчётливо поняла. Кое-как вытащив из сумочки телефон, Катя набрала Павла и, пока шли гудки, неуверенной походкой двинулась вперёд, ища глазами серый Nissan, но заметила лишь чёрный микроавтобус; тот медленно, словно пантера, выехал из темноты. Фары внезапно зажглись, словно глаза дикого зверя, и она зажмурилась.

– Катя, – раздался обеспокоенный голос на том конце.

– Всё хорошо… – только и успела она сказать, а потом кто-то схватил её, и телефон выпал из рук. Она, ослеплённая ярким светом и расслабленная алкоголем, не успела толком отреагировать, позволяя затащить себя внутрь этого огромного зверя – микроавтобуса, – и уже не слышала, как из трубки раздавался голос Павла, который звал её снова и снова.

Телефон так и остался лежать на асфальте…

Сцена 14

Какой-то пьянчуга, что нёс в руках сразу четыре бокала пива, его толкнул. Музыка в баре «Очень мёртвая лошадь» играла слишком громко, поэтому Адольф не понял, как ему вообще удалось вырубиться. Наверное, во всём виноват шнапс. Чёртов шнапс! Осознание, что могло случиться худшее, слегка протрезвило. Он вскочил со стула и кинулся в женский туалет. До этого момента – он мог поклясться чем угодно – ему не приходилось там бывать. Но выискивать отличия женских уборных от мужских времени не было. Девчонки завизжали так громко, стоило ему начать ломиться в кабинки, нарушая их личное пространство, словно за ними охотился маньяк из хоррора «Техасская резня бензопилой». Но среди всех визжащих баб не было той, кого он так хотел найти. Ему следовало покинуть туалет, пока на женский крик не пришла охрана и не выкинула его, как какого-то извращенца. Ноги стали ватными, но не от выпитого, а от осознания: он потерял самое ценное, что у него когда-либо было.

«Эта однорукая сука ограбила меня!» – кричал Браун, не произнося ни звука.

– Так тебе и надо! – злорадствовал мертвец, которого видел только он.

Сейчас Адольф не мог сказать точно, кто перед ним стоял, так как всё его тело сгнило, стало уродливым и неузнаваемым. Но это, скорее всего, был Хартман – его самая первая жертва.

– Исчезни, я всё ещё могу убить твою жёнушку! – смахивая слёзы отчаянья, злобно произнёс он, и мертвец тут же испарился.

Браун научился справляться с призраками: кого-то нужно было припугнуть убийством близких, кого-то – просто не замечать. Всего он убил кинжалом троих человек. Хартман Кляйн стал у него первым. Он забрал у коллеги по театру талант. Вторым он убил одного спортсмена, потому что нуждался в крепком здоровье, чтобы покончить с героиновой зависимостью. Третьим стал один ублюдок, который хотел изнасиловать девушку. Его он убил заслуженно, забрав при этом его способности к езде на мотоцикле. А ещё мама – её он не включил в список, но на том свете этот «подвиг» ему точно засчитают. Получается, четыре жертвы, а ещё Вилли Кох и две девушки, которых убила Эмилия, но не без его помощи. Интересно, он уже считается серийным убийцей или ещё нет?

Браун прислонился к стене бара и поймал себя на мысли, что раньше особо не думал о смерти, но вот сейчас, когда кинжал потерян, конечность жизни стала по-настоящему пугать его. Когда он сидел на героине и мог откинуться в любой из приходов, умереть было не страшно – наркоманы вряд ли попадают в ад. А вот убийцы… Для них там точно есть тёплое местечко.

– Не расстраивайтесь так сильно, – послышался знакомый голос.

Адольф повернул голову и увидел молодого человека, что изменил его жизнь. Он выглядел так же, как тогда, когда принёс ему кинжал: те же аккуратно зализанные назад волосы, чёрная жилетка поверх рубашки и папка у груди. Парень выглядел лет на двадцать, но почему-то Браун не сомневался, что он гораздо старше всех в этом баре.

– Ты можешь мне его вернуть? – взмолился Адольф. Он понятия не имел, добрый этот человек или чистое зло во плоти, сейчас всё это стало неважно. Как таковые понятия добра и зла для него перестали существовать, когда он убил впервые.

– Не могу, – спокойно ответил Официант. – Мегиддонский кинжал потерян для вас навсегда. Но вы всё ещё можете получить заслуженное величие и бессмертие. Я всегда считал, что он вам не нужен, ведь вы и раньше были достаточно талантливы для своей роли, но вы сделали выбор, как и все в этой истории.

– Как?! Как я теперь получу бессмертие?! – В крови Адольфа всё ещё бушевал алкоголь, и мысли путались, причиняя страдания.

– У этого заведения интересное название, – задумчиво проговорил Официант – Знаете, чем отличается мёртвая лошадь от очень мёртвой?

– Нет.

– Мёртвую лошадь помнят, а про очень мёртвую все забыли. Ключ к бессмертию – сделать так, чтобы про вас не забывали. – Официант растянул губы в блаженной улыбке. – Роберт никогда не был очень мёртв. Не наделайте глупостей, сыграйте свою роль в пьесе, и он отблагодарит вас, как когда-то отблагодарил меня. Скоро всё изменится, будьте осторожны и внимательны, думайте над поступками и, прошу вас, постарайтесь не умереть в этой главе.

Официант направился к выходу и исчез в толпе посетителей бара. Адольф хотел что-то крикнуть ему вслед, но в голову ничего толком не пришло. Он был пьян и опустошён, и ему следовало решить одну дилемму: говорить Эмилии, что он потерял кинжал, или нет?

Он решил ничего ей не говорить –