Искусственные ужасы - Борис Хантаев

Камера показала очень худого мужчину, одетого в лохмотья.

– Пожалуйста, прислушайтесь, – взмолился он. – На эту постановку нельзя идти. Ибо злу нужны зрители, именно зрители дают ему силу. Если на пьесу никто не придёт, он не сможет возродиться, не сможет победить. На героев-спасителей надеяться нельзя: они все сгнили в этой истории, где нет ни одного положительного персонажа. Но мы сами можем стать героями, сами можем всё остановить. Нужно только проигнорировать эту пьесу. Но если вы всё-таки туда придёте, сядете на свои места и будете аплодировать, случится нечто ужасное, мир станет другим. Ибо, когда злу аплодируют, зло становится новым Богом. Поэтому умоляю вас, останьтесь дома, забудьте об этой пьесе – и ничего не произойдёт. Мы не должны позволить злу победить!

Журналистка забрала у бездомного микрофон.

– Спасибо, Дональд, что вы нас всех предупредили. Не знаю, как вы, а я точно пойду в театр, такое просто нельзя пропускать. С вами была Йоко Кимура, до встречи – и слава Роберту!

Громкий стук в дверь полицейского раздался так внезапно, что он пропустил последнюю фразу журналистки. Гюнтер выключил телевизор и подошёл к дверному глазку. У его порога стоял Адольф Браун, и он выглядел взвинченным, словно находился под чем-то. Из того, что Гюнтеру удалось накопать на актёра, он знал, что в своё время этот Браун плотно сидел на наркотиках, а с наркоманами нужно соблюдать крайнюю осторожность. Потому что никто не знает, что происходит у них в голове, даже они сами. Особенно когда те заявляются вечером.

– Кто там?

– Откройте дверь, капитан, нам нужно поговорить, – потребовал Адольф.

– Думаю, лучше будет поговорить в полицейском участке, – предложил Гюнтер, некое предчувствие подсказывало, что впускать визитёра не стоит. А предчувствиям он обычно доверял.

– Если не откроете дверь сейчас, то никогда не узнаете, что стало с вашим братом Хартманом.

Гюнтеру совсем это не понравилось, он на несколько секунд заколебался, прежде чем принять решение. И всё-таки ему было важно узнать про брата.

– Чёрт! – выругался он. – Минутку.

Он пошёл в зал, где взял пистолет, и снова вернулся к двери.

– Я открываю, и давай без глупостей, – предупредил Гюнтер, после чего отомкнул замок.

– Никаких глупостей, – ответил Адольф, после чего тут же выстрелил капитану в живот из револьвера, которым до этого убил свою мать.

Пуля прошла навылет, так как выстрел был сделан с очень близкого расстояния.

В Гюнтера стреляли несколько раз, но всегда мимо, эта пуля была первой, что попала прямо в цель. Он упал на спину, а пистолет модели «Глок-17» отлетел в сторону. Он руками зажал рану, из которой тут же потекла кровь.

Адольф спокойно зашёл в квартиру и прикрыл за собой дверь. Увидев на полу пистолет, он ногой оттолкнул его в сторону, после чего направил револьвер из белого золота на раненого полицейского.

– Значит, ты убил собственную мать, – не спрашивал, а утверждал Гюнтер. Во рту появился привкус крови, видимо, дела плохи, пуля задела что-то очень важное, ему срочно нужно было в больницу. – А ещё ты убил моего брата, верно?

– А вы и вправду хороший детектив, раскрыли сразу два дела.

– Но почему?

– Потому что он был талантливее меня, – признался Адольф. – Театр – очень жестокое место.

– Тогда тебе нужно убить пол-Берлина, здесь каждый второй талантливее тебя, – пытаясь выдавить улыбку, произнёс Гюнтер.

– Заткнись! – рявкнул Браун. – Мне нужна роль в этой пьесе, и я не позволю какому-то жалкому полицейскому всё испортить.

– Да ты даже не знаешь, как эта пьеса называется. А я знаю, и кто теперь более жалкий? – Гюнтер слышал от коллег, что ранение в живот самое болезненное, теперь он это познал на собственной шкуре. Организм хотел уже отключиться, но он не позволял ему это сделать. Нужно ещё немного времени.

– И как же она называется? – поинтересовался Адольф, не убирая палец со спускового крючка револьвера.

Гюнтер Кляйн соединил буквы, появившиеся тогда в нарисованном мире, в слова, значения которых не знал. Он понятия не имел, получится ли у него, и абсолютно не верил в то, что слова могут нанести какой-то вред. Всё это казалось ему нереальным, но если не на пороге смерти начинать верить в сверхъестественное, то когда ещё? Гюнтер убрал руки с живота – кровь с новой силой стала вытекать из его глубокой раны – и закрыл ими уши настолько крепко, насколько мог.

– …! – громко произнёс он название пьесы.

Голова начала раскалываться с такой силой, что он мгновенно позабыл о боли в животе. Его затошнило. Казалось, вместо крови по его венам начала растекаться бурлящая лава, обжигающая горло. Кровь пошла из носа и ушей, заполнила рот, и он едва не захлебнулся. Глаза щипало. Зря он думал, что если не услышать произнесённые им слова, то они его не убьют. Франциск Морец предупреждал, что тот, кто произнесёт название пьесы, обречён.

Эта агония продолжалась какое-то время, а потом внезапно наступило умиротворение. Голова перестала болеть. Чувствительность снизилась, но кровь по-прежнему покидала его тело, растекаясь огромной лужей.

Он повернул голову набок, сплюнул, прочищая рот, и посмотрел на Адольфа Брауна.

Актёр лежал на полу, его глаза, чудовищно красные от полопавшихся кровеносных сосудов, смотрели прямо на него. Рот слегка приоткрыт, а руки и ноги выгнулись настолько неестественно, что Гюнтер предположил: Адольфу пришлось гораздо хуже, чем ему, но он хотя бы быстрее умер. Рядом с его телом лежал револьвер из белого золота, который, как помнил Гюнтер Кляйн, носил название «Фобос».

* * *

Загробный мир Адольф Браун представлял немного иначе. Готовясь к роли Смерти, он читал много литературы на эту тему. Но нигде не говорилось о чёрной глади с огромной ямой впереди. Все представляли загробный мир куда более изощренным, чем он был на самом деле. Возле ямы стоял другой актёр, которого Адольф хорошо знал. Здесь Хартман Кляйн выглядел точно так же, как в день убийства.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Адольф.

– Убийцу всегда встречает его первая жертва, – спокойно ответил Хартман. – Помнишь, как ты это сделал?

– Нет, – соврал Адольф.

– Это произошло на моей кухне. Я отвернулся, чтобы приготовить тебе кофе, а ты воткнул кинжал мне в спину. Кажется, тогда ты был под кайфом. Может, я сам виноват, что впустил тебя в свой дом?

– Может быть, – ответил Адольф.

Из ямы послышались мучительные стоны, жуткие крики и голоса. Тысячи голосов, которые сливались