Искусственные ужасы - Борис Хантаев

– Здесь находятся все жертвы Мегиддонского кинжала. Не только те, кого убил ты, – указывая на пропасть, пояснил Хартман. – А ещё здесь твоя мать, она сама захотела в яму, чтобы дождаться тебя.

Из всего этого хора душераздирающих стонов Адольф вычленил слова матери, лежавшей там вместе с другими мертвецами:

– Жалкая посредственность, неудачник, конченый наркоман, – выкрикивала она сыну.

По лицу Адольфа потекли слёзы. А он-то думал, в этом месте плакать невозможно.

– И что теперь? Это конец?

– Конечно нет. – На этот раз Хартман улыбнулся. – Для тебя всё только начинается. Ты будешь очень долго падать в эту яму, лететь, осознавая свою жизнь, а когда приземлишься, тебя разорвут на части тысячи голодных ртов. Чтобы ты снова оказался здесь и снова упал к ним. И так до бесконечности. А бесконечность не заканчивается никогда…

* * *

Когда Гюнтер не поднял трубку, Марил решила подняться к нему сама – этот полицейский был не из тех, кто отменяет встречи в последний момент. Как только она начала стучать, дверь открылась сама по себе. Пройдя в квартиру, она, едва не вскрикнув, вовремя прикрыла рот ладонью. В нос ударил металлический запах крови, которая растеклась по паркету от тел двух мужчин, лежавших в стороне. Одним из них был Гюнтер. Не теряя времени, Марил вызвала скорую, понятия, правда, не имея, есть ли здесь хоть кто-то живой, но ей это казалось правильным в данной ситуации. Когда её вызов приняли, она тут же подошла к Гюнтеру. На мгновение ей показалось, что он уже мёртв, – таким бледным выглядело его лицо.

– Дай закурить, – внезапно попросил еле живой капитан полиции.

– Как же ты меня напугал! – вздохнула она, и её губ коснулась слабая улыбка. – Скорая сейчас будет здесь.

– Меня уже не спасти… – прохрипел он. Кровь всё ещё сочилась сквозь пальцы Гюнтера. В его глазах Марил прочла печаль и понимание, что он не жилец. – Так что дай мне закурить и потом спокойно сдохнуть.

– Почему ты так любишь курить? – спросила Марил, когда достала дрожащими руками из сумочки пачку и вытащила оттуда сигарету. Она опустилась на колени рядом с ним и, прикурив, передала сигарету Гюнтеру.

– У каждого мужчины в жизни должна быть одна слабость. Хорошо, когда эта любимая женщина, но я никогда никого не любил, только брата, поэтому моя слабость – это курение. – Гюнтер еле говорил, но ему было приятно, что сейчас рядом с ним находилась Марил. Будь у него больше времени, он бы, возможно, поменял свою слабость.

– Пожалуйста, говори, тебе нельзя терять сознание, – попросила она, прижав ладонью его руку, лежавшую на животе, в надежде сохранить оставшуюся кровь.

– Мне сегодня приснился странный сон. Там мы с тобой спасали мир.

Гюнтер стал рассказывать о своём сне, но его голос становился всё тише, и вряд ли из его речи можно было разобрать хоть слово. В глазах постепенно темнело, и последняя сигарета выпала из его рта.

– Не засыпай, скорая приехала… – успела сказать она, прежде чем его веки сомкнулись.

Марил запрыгнула в машину скорой, пусть её и не хотели туда пускать, но она умела быть очень настойчивой, когда требовали обстоятельства. Она видела, как Гюнтера подключили к капельнице и к аппарату, что показывал сердцебиение в ломаных линиях. Она видела, как над ним склонились два врача, пытаясь хоть что-то сделать.

– Всё очень плохо, – сообщил один из врачей. – Мы его теряем.

Они несколько минут что-то делали, но ситуация не менялась. Когда пытаться стало бесполезно, они отошли от тела.

– Почему вы остановились?! – закричала Марил.

– Нам очень жаль, но он скончался, – произнёс грустным голосом врач.

Только сейчас Марил заметила ровную зелёную линию, которую показывал аппарат, подключённый к телу Гюнтера.

– Нет, вы обязаны его спасти! – Из глаз Марил брызнули слёзы. – Вы обязаны!

– Это уже невозможно, – спокойно ответил врач скорой.

Смахнув слёзы, она закрыла глаза и очень тихо запела:

– Я не буду тебя отпускать,

Я останусь с тобой до конца,

От судьбы нам ведь не убежать,

Но попробовать можно мечтать.

Татуировка на её спине, изображавшая дракона, свернувшегося скрипичным ключом, вспыхнула болью, и, если бы не платье, можно было бы увидеть, как ярко она пылает. Но Марил, не открывая глаз, продолжила петь. Её бархатный голос лился, заполняя пространство машины скорой помощи, в нём слышалась печаль, а ещё – надежда.

– И наступит однажды весна,

И уйдёт эта боль навсегда,

Я не буду больше одна,

Ты не будешь один никогда.

Послышался писк медицинского аппарата, на дисплее монитора вздрогнула зелёная линия. Врачи тут же кинулись к пациенту, который ещё несколько секунд назад был мёртв и вот внезапно воскрес.

«Есть искусство, способное залечить раны», – однажды Марил сказала это Гюнтеру, но тот тогда не понял её слов.

Внутри неё зашевелилось нечто мерзкое.

«К сожалению, за любое искусство нужно платить», – пронеслось в голове.

* * *

В подвале ресторана «Новая жизнь» расположил свой небольшой кабинет самый первый слуга Роберта. Ноа сделал из него лабораторию, где сейчас при приглушённом красном свечении на длинной верёвке висели две фотографии, прикреплённые белыми прищепками. На одной был изображён Густав Фишер, он сидел в этом же ресторане и думал о самоубийстве, когда Ноа делал этот снимок. На второй расположился Адольф Браун, правда, когда Ноа делал её, он называл себя Джейком Брауном. Джейк Браун сидел в своей квартире под кайфом, снимок хорошо передавал его состояние.

Сейчас Ноа внимательно смотрел на эти две фотографии. Он взял ту, что была с изображением Брауна, и поднёс к горелке, которая стояла на столе, предав снимок огню.

– Остаётся, значит, Густав Фишер, – произнёс он себе под нос. – Ну что ж, значит, такая у него судьба.

Сцена 15

3 дня до премьеры

До премьеры оставалось трое суток, когда беда пришла оттуда, откуда её никто не ждал. В театр не явился Адольф Браун, а без него невозможно было начать репетицию. Пока вся труппа сидела в ожидании, Густав, не находя себе места, пытался дозвониться до Адольфа. Он успел даже выяснить у Эмилии, когда она в последний раз видела Брауна, ведь по театру ходил слух, что они съехались. Однако через час безуспешных попыток ему стало ясно: что-то случилось.

В расстроенных чувствах Густав поднялся на бельэтаж к Ангелу, который всё это время, казалось, ничего не предпринимал, хотя на самом деле был озабочен не