Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Ага, – пожал я плечами. – Ладно.

– Листья пожуй, – бросил он вслед. – Куревом от тебя пасет, мама спалит. – И, захлопнув дверь, уехал.

Листья я и впрямь пожевал. Мама пожурила за позднее возвращение, но больше ничего не сказала. Скейт снова отправился под лестницу.

Под ночь на мобильный позвонил Ярик.

– Батя злится, прикинь, – шептал он в трубку, а шумы помех напоминали шипение волн прибоя. – Я подслушал, он с кем-то общался… Это маньяк, по ходу.

– Как поняли?

– Типа, раны те же. Тоже убили недавно. Батя ругается, орет на кого-то, что у нас камеры только на основных улицах стоят, по ним хрен кого отыщешь. Короче, чума полная.

– Жесть.

– Да вообще! Еще про тебя спрашивал. Но ты не ссы, я ему не сказал ничего. Ладно, все, мне идти надо, мама уже спать гонит, давай.

– Ага.

Я долго не мог уснуть. В конце концов выругался, тихо выбрался из квартиры, спустился, выудил скейт, вышел из подъезда – и поехал.

Небо уже начинало светлеть, а я гнал, гнал, гнал неизвестно куда и неизвестно зачем, слушая крики наглых чаек, лай сторожевых собак, кашель одиноких выхлопных труб. Гнал и понимал, что с каждым найденным телом жизнь моя меняется и скейт показывает мне больше, приводит новых зрителей.

Ведь теперь на периферии появилась еще одна тень. И тоже стояла, безмолвно наблюдая за мной из провалов чужих окон.

В конце мая мы с Яриком прикатили на площадь Ленина – и обнаружили там другую компанию скейтеров. Не то чтобы мы считали себя уникальными, но до того дня пересекаться с прочими любителями разбить колени ради крутого трюка нам не доводилось.

– Тимур Козлов. Можно просто Козел, я не обижусь, – пожал мне руку пацан явно старше, с растрепанными волосами и жидкими усиками над губой.

– Лёха Шилов. Можно просто Шило, – по инерции ответил я.

Тимур отреагировал странно – зажал мою ладонь в руке и присмотрелся:

– Шилов? А ты однофамилец или сын того самого?

– Того самого? В смысле?

– Батя есть? Как звать?

– Н-нет. Владимир.

– Реально тот самый, прикиньте! – Козел оглядел друзей, – Ты чё, не знаешь?!

Кто-то из его компании хохотнул, кто-то присвистнул. Я стоял в недоумении. Может быть, это большой розыгрыш и сейчас кто-то выскочит из кустов с камерой наперевес, чтобы заснять мою реакцию?

– О чем?

– У-у-у, братан! Забыл свои корни, что ли? У тебя ж батя был лучшим скейтером в девяностых!

– В… В смысле?

Я решительно ничего не понимал. То, что отец не моряк, я догадался уже давно, но про такое его прошлое мама ничего не говорила.

– Ща все сам увидишь. Погнали! – Тимур кивнул своим, те сразу вскочили на скейты и поехали прочь с площади. – Ну, чё встали?! Го!

И, оттолкнувшись, он покатил вслед дружкам.

Я переглянулся с Яриком – тот лишь пожал плечами, – и мы погнали за ними.

Ехали мы с полчаса. Проезжали неприметные улочки и спешивались на маленьком мосту через реку. Я почти не бывал в этом районе – тут располагалась «Мясуха», территория закрытого мясокомбината, и за посещение этих мест можно было отхватить от старшаков. Тимур же ехал вперед, ничего не боясь, – либо он жил где-то неподалеку, либо на «Мясухе» уже не было так опасно.

В конце концов мы заехали на какую-то окраину. Дальше шли через поле, держа скейты под мышкой. Я все пытался выведать у Тимура, куда мы идем, но тот лишь твердил: «Да потерпи, братан, щас все узнаешь уже, чё ты как баба» – и перешучивался со своими. На секунду стало стремно, что нас с Яриком ведут в ловушку, но я отмахнулся от этой мысли, как от раннего майского комарья.

– Ну, зырь, – остановившись, произнес Тимур.

Я посмотрел туда, куда он указывал, и замер.

Посреди поля стояла почерневшая то ли от времени, то ли от огня рампа. Большая, метра четыре в высоту, она возвышалась над нами, как могильный камень, как монолит вечности, памяти, незыблемости. Тут и там виднелись дыры в покате рампы. Конструкция напоминала скелет животного, изъеденный годами и непогодой.

– Твой батя строил, – изрек Тимур. Достал пачку сигарет, подцепил одну, протянул мне. – Будешь?

Я молча взял и закурил. Закашлялся, но не бросил. А Тимур, выдохнув, продолжил:

– Не знаю, с какого хера ты не в курсе, но в девяностых твой батя даже свою скейт-тиму имел. Прикинь, да? В стране хрен пойми чё творится, а он на скейте гоняет. У моего бати друг с ним знаком был, к нам в гости приходил, я слушал. Ну и, короче, они, типа, город облагораживали параллельно, все дела. Лавочки, то-се, клумбы, дворы в порядок приводили. И вот, все рампу хотел построить, чтоб кататься. Чтоб была самая крутая на свете рампа для самых убойных трюков, понимаешь? Девятисоху всегда намутить хотел, да негде было. Трюк для избранных, для гениев, понял? Он вообще был отбитым на тему скейтов, батя твой. И это еще ничё развито не было толком, считай, родитель движения.

– Прародитель, – подсказал кто-то из друзей Тимура.

– Один хер! – отмахнулся тот. – Ну и начали они строить, а потом то ли девяностые сильно прижали, то ли еще что – и пропал твой батя. Был да сплыл. Ой, ты это… извини, что я так. Ну и все. Потом еще кто-то эту рампу недостроенную поджег, но ее потушить успели. Так и стоит на отшибе – считай, памятник. Круто, да?

А я стоял, слушал и не мог сказать ни слова.

Остаток вечера я помнил плохо. Патлач из компании Тимура раздобыл «Я́гу», мы пили и орали, пытались скатываться с рампы и сдирали ладони. Я блевал в траву, пел песни с малознакомыми людьми, курил дешевые сигареты и пытался осознать, что катаюсь на рампе, почти возведенной моим отцом. Шершавое дерево впивалось в руки занозами, но я не чувствовал боли. Я чувствовал лишь бесконечную грусть, помноженную на гордость за человека, которого не видел никогда в жизни.

Когда расходились, Тимур отозвал меня и полупьяно сказал:

– На ГСД пригоняйте. Двадцать первого июня. Вы вроде нормальные типы. Нас немного, но прокатимся по городу в честь общего дела.

– Гээсдэ? – икнул я.

– Братан, ну ты как… Как позер, ёп. «Гоу скейтбординг дэй» же. Короче, давай, ждем вас.

И он ушел вперед, а я стоял у недостроенной рампы, гладя ее неровную поверхность, и представлял, что отцовская ладонь соприкасается с моей с другой стороны.

Дома мама устроила мне взбучку. Я завалился в квартиру под ночь, пьяным, со скейтом в руке, и она сразу накинулась на меня с руганью и криками. Я же демонстративно выставил доску вперед – смотри, в кого пошел твой сын! – и победно ухмыльнулся.

Мама же сразу затихла, съежилась, вздохнула.

– Марш в свою комнату! – бросила она и скрылась на кухне.

Я