Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Фигура замерла.

Казалось, время остановилось – не было ни теней, ни друзей, ни города, ни меня самого. Только черный, бесчувственный взгляд маньяка, который убивал моего знакомого. Взгляд, прожигавший меня насквозь.

Фигура кивнула мне, махнула рукой, а затем резко побежала в противоположную сторону, бросив нож. Когда шаги затихли вдалеке, я, пересиливая дрожь, подошел к Серому.

Он был еще жив. Хрипел, истекая кровью. Из шеи сочилось черным, густым, неумолимым. Серый булькал и пытался закрыть раны руками, но кровь пробивалась сквозь пальцы.

– Лё… ха… – прохрипел он и слабо улыбнулся. – Ты… здес-с-сь… С-ско… рую…

А я, стоя над умирающим, что-то осознал. Что-то, таившееся внутри все это время. Осознал, что, если Серый выживет, это «что-то» будет недовольно.

И тогда я развернулся и пошел прочь.

Серый продолжал хрипеть мне вслед, но я уже не слышал.

О том, что тело нашли, я узнал на следующий день от Ярика. Тот, делая флипы, рассказывал, что его отец был в бешенстве – выяснилось, что сторож продрых всю ночь, а установленные в гаражном кооперативе камеры вообще были муляжами и ничего не писали.

Внутри я торжествовал. Нечто гнилое и вместе с тем радостное искрилось фейерверками. Будто теперь нас с той самой фигурой связывала общая тайна и мы стали неразделимы, как я – со своим скейтом.

Встречи с Тимуром после того случая как-то не клеились – все были подавлены, и кататься больше никому не хотелось. Никому, кроме нас с Яриком.

Новая тень не заставила себя долго ждать – призрак Серого появился там же, на кромке зрения, и смиренно ждал чего-то, наблюдая за моими успехами в новых трюках. Я же продолжал учиться, замахнувшись на трёхи и исполняя их почти идеально. Мама тяжело вздыхала по вечерам, видя меня, уставшего, но довольного, однако мне было все равно.

Я начинал понимать.

Как-то поздним вечером, в середине августа, скейт снова привел меня к очередному захоронению. Я бросил беглый взгляд на торчащую из насыпи кость – в этот раз жертве зачем-то сломали ногу – и доехал до ближайшего таксофона. Оттуда уже вызвал полицию и, не став ее дожидаться, двинулся прочь, стараясь не выезжать на главные улицы.

Новый наблюдатель появился уже на следующий день.

А в конце месяца Ярик позвонил мне ранним утром.

– Маньяка штурмуют! – захлебываясь, закричал он в трубку. – На Новомихайловской дом с края!

Я, даже не дослушав, подскочил, наспех оделся и поехал.

Мы с Яриком пересеклись по пути и помчали что есть силы. Успели почти вовремя – за оцепленной территорией было видно, как в дом входят экипированные сотрудники спецслужб с автоматами наперевес. Стояло несколько полицейских машин, еще одна – ОМОНа. Вокруг оцепления галдела толпа зевак, человек в униформе пытался успокоить особенно крикливых прохожих.

– С центра, наверное, омоновцев прислали! – возбужденно воскликнул Ярик. – Чума!

Я же силился высмотреть хоть что-то в мельтешащей толпе.

Наконец раздался грохот, и из дверей вывели крупного мужчину. Сердце ухнуло вниз, когда я понял, что знаю его. Это был тот самый мужик, что продал мне скейт тогда, на рынке.

Он, будто почувствовав взгляд, вскинул голову – и внезапно посмотрел прямо мне в глаза. Тут же заорал:

– Ты! Ты! Я не успел! Теперь ты! Дострой! Не успел я, сплоховал! Ты теперь!

От его слов мне стало дурно. В глазах потемнело. Я отвернулся, а затем услышал звук удара. Посмотрел снова – мужика, обмякшего, уже запихивали в машину.

– Шиз какой-то, – бросил Ярик. – Поехали?

Я молча кивнул. И мы помчали прочь, чтобы не мозолить глаза его отцу.

Очередное лето кончалось – а за ним оставалось последнее лето моей юности. В тот день я осознал, что повзрослел – окончательно и бесповоротно.

Но так и не понял, что мне нужно достроить и почему тот мужик продал мне скейт.

Город впервые за два года вздохнул спокойно – не было больше найденных тел, родители не боялись отпускать детей на улицу дотемна, не слышались крики в ночной тишине.

Меня грызло изнутри ощущение незавершенности: словно я учусь кататься на велосипеде и уже умею держать равновесие, но дополнительные колесики прилипли к раме намертво, и я никак не могу разогнаться, почувствовав настоящее движение.

Ярик с наступлением шестнадцатилетия охладел к скейту и трюкам – теперь его больше волновало, как он выглядит в глазах Королевой, нашей одноклассницы, которая из серой мыши внезапно превратилась в первую красотку.

Я же не изменял себе и тренировался. Делал идеальные шовиты и трёхи, запрыгивал на рейлы, тестировал первые парки, появляющиеся в городе. Не забывал свои корни и вечно совершенствовался на глазах у равнодушных темных силуэтов, моих бессменных зрителей.

Я знал, чем знамениты Тони Хоук и Дэнни Вэй, как Эндрю Рейнольдс повлиял на стрит-стиль, почему верт в нашем городе почти невозможен, несмотря на слова «благоустройство» и «модернизация», которые добрались до нас из столицы вместе с первыми скейт-парками. Знал, почему стойка с толчковой левой только для позеров и балаболов, а тру-скейтеры катаются регуларом. Но до сих пор не знал, не мог собрать воедино все детали пазла, оставленного мне отцом, – понять, что я должен сделать и должен ли что-то сделать вообще.

И в попытках понять я катался, прыгал, падал – и так без конца.

В декабре, в сезон холода и дождей, скейт притянул меня к зданию местного СИЗО. Я постоял у высокого бетонного забора с колючей проволокой, ежась на промозглом ветру, а затем внезапно отпустило – и я поехал прочь.

Уже вечером, возвращаясь домой, я краем глаза заметил очередную тень. Утром, в школе, Ярик рассказал мне, что маньяк, пойманный в конце лета, каким-то образом вскрыл себе в камере вены.

Картина начинала складываться.

Я стал понимать: все эти незримые зрители, маячащие на краю взора, ждут чего-то. Ждут моих действий. И когда я решусь – а я обязан решиться, – что-то должно произойти.

Мысли – черные, оставляющие следы от колесиков на моем сознании – захватили меня полностью. Я все еще не до конца осознавал причину и следствие происходящего, но чувствовал, что уже стою на пороге. Отец, прародитель скейтбординга, вот-вот откроет мне свое тайное знание, которое пытался передать через мужика, продавшего доску, но тогда я не смог понять его в силу возраста.

Все изменилось в конце мая. Мне уже стукнуло шестнадцать, в десятый класс я не собирался, ближайший нормальный техникум находился в соседнем городе, и поэтому я докатывал последние недели на родине, настраиваясь на перемены.

В тот вечер я позвал Ярика прокатиться. Он, теперь ездивший изредка, согласился, и мы поехали колесить по знакомым улицам, вновь открывая их для себя с другой стороны.

Встречали закат мы на нашем споте. Ярик стоял