Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Очень.

Тесная прихожая залита светом, отец вкрутил-таки лампочку. Блестит свежевымытый пол, вечно отходящие плинтусы аккуратно прилажены на место; на углу, пострадавшем от лап Ташки, подклеены обои. Женя оглядывается, будто все еще ожидает заметить под ногами сигаретный пепел и рваные пакеты с мусором. Он не думал, что когда-нибудь в этой квартире будет принято разуваться.

Отец достает ему новые тапочки. Мать причитает, что я позвонила так поздно и она не успела приготовить ужин к нашему приходу.

– Ничего, – успокаиваю я ее. – Мы подождем в моей комнате, ладно?

– Вы винца себе хоть взяли? У нас уже не водится! – хихикает отец. – Я теперь ни-ни, что грится, без допингу!

Женя таращится на меня вовсю, вот-вот выпадут и покатятся по вымытому ламинату разбухшие от изумления глазные яблоки. Я многозначительно киваю. Да, милый, ты запомнил моих родителей совсем другими, но людям свойственно меняться.

Я прошу его отнести продукты на кухню. Женя, видимо, решает ничему уже не удивляться и молча хватает пакеты. Мать пропадает за готовкой, отец идет смотреть телевизор, лишь Ташка, продолжая взбивать хвостом воздух, плетется за нами в спальню.

– Ташка, нельзя! Место!

Собака смотрит на меня с легкой укоризной и послушно возвращается в прихожую, к своей лежанке. Хорошая девочка.

– Где у тебя тут свет включается? – спрашивает Женя, переступив порог комнаты. Шагаю за ним во тьму и нащупываю выключатель, а затем оборачиваюсь, чтобы видеть, как вытягивается лицо моего «женишка». Есть чему удивляться. Лампочки единственного торшера не хватает на помещение, которое невозможно уместить в хрущевке, стены и потолок теряются во мраке.

– Что э…

Женя не успевает договорить – гигантская каменная рука выныривает из пустоты и хватает его, словно игрушечного солдатика. Я несколько секунд наблюдаю, как смешно трясутся его ноги, и запираю за нами дверь.

Женя даже не кричит, лишь тонко поскуливает. Я беру с тумбочки нож и вспарываю брюхо стоящему тут же бумажному пакету с углями, засыпаю их в высокую жаровню – отец сам сварил по моей просьбе, когда бросил пить. Наверх, пыхтя, укладываю тяжеленную решетку. Заливаю угли жидкостью для розжига и подпаливаю спичками с той же тумбочки.

Сверху оползнем гремит Истукан, и, когда он склоняется над жаровней, я вижу его громадную квадратную башку и грубо вытесанные черты лица. Губы, походящие на бордюры, расходятся, и поток воздуха едва не сбивает меня с ног, а угли вспыхивают Везувием.

– Полегче, – цежу я и поправляю прическу.

Истукан кладет Женю на решетку и придерживает одним пальцем, как мотылька. Пока я срезаю с Жени одежду, привычно любуясь атлетическим телом, он мотает головой и только бормочет:

– Помоги, горячо… Помоги!

Выглядит он совершенно безумным. Что ж, так даже лучше, безумие для него сейчас – единственное спасение.

– Все хорошо. – Я заглядываю ему в глаза. Он что, расплакался? – А будет еще лучше. Ты только потерпи, ладно? Ради нас.

Он не помещается на решетке целиком, а потому Истукан выламывает ему руки и ноги – в каменных пальцах они выглядят как спичечки и хрустят так же. На суставах рвется плоть, обнажая треснувшие кости; кровь шипит, попадая на угли.

Вот теперь Женя орет, в какой-то момент мне даже кажется, что от натуги у него лопнет горло. Напрасно, за пределами «комнаты» его никто не услышит. Я наскоро приматываю его искалеченные конечности велосипедными тросиками к решетке и ухожу на кухню.

Там мать смазывает майонезом куриные бедра перед отправкой в духовку.

– Скоро будем кушать, – сообщает она.

Первым делом иду к раковине отмыться от угольной пыли. Кажется, блузку теперь спасет только стирка. Пока я чищу и шинкую чеснок – много чеснока, – мы болтаем о всяких пустяках, и от этой непринужденности у меня в груди парным молоком растекается приятная легкость. Мать снова начала ходить в театры и на танцы, у нее наконец появились нормальные подруги, и она даже задумалась, не вернуться ли ей к репетиторству. Я рада за нее, искренне.

Прислушиваюсь к себе, пытаясь отыскать следы той ненависти, что испытывала к ней столько лет, и на самом дне нахожу лишь горстку давно остывшей золы.

– У вас все серьезно? – спрашивает мать, а я тем временем выкладываю на противень помидоры и очищенный лук.

– Теперь уже да.

– Главное, чтобы любил тебя, милая.

– Куда он денется.

Иду проверить Женю и по пути заглядываю к отцу. Тот полулежит в новеньком кресле – прикупил с последней премии, когда его восстановили на производстве, – с банкой кваса в руке.

Я кидаю короткий взгляд на телевизор:

– Кто побеждает, пап?

– Наши! – делится он радостью.

Годами я жила с животными, причем из них не только Ташка гадила под себя. Отец попал под сокращение и запил, стал поколачивать нас с матерью, а та, вместо того чтобы выставить ублюдка, нашла своеобразный способ «укрепить семью» – присоединилась к его попойкам. Забавно, как постоянные драки, алкогольная деградация и наплевательское отношение к дочери могут объединить людей.

Но люди меняются.

В жаровне весело потрескивают угли, поедая капающий с лопнувшей кожи жир. Женю бьет крупная дрожь, но он хотя бы больше не кричит. Волосы его сгорели, и голова почернела; в плотно сжатой челюсти раскрошились зубы.

От таких мучений человеку давно пора было бы умереть или хотя бы отключиться, но рядом с Истуканом все иначе. Без боли нет преображения.

Разумеется, Женя не узнал своего же подарка – медальона с каменной головой, привезенного из командировки в Центральную Америку. Нормальные люди из Мексики везут текилу, кофе, ювелирку, на худой конец пончо или сомбреро, а я получила… это. За попыткой подавить возмущение я тогда пропустила мимо ушей, что безделушка древняя, как дерьмо ацтека.

Не знаю, почему Женя его не услышал. Может, тем, кто смотрит на жизнь через стекло «порше», не хочется в ней ничего исправлять? Мне же сны начали сниться сразу – дикие сны о каменном великане и танцах в свете костра. И о людях, заживо запеченных на вертелах и в пальмовых листьях.

За ночь Истукан чуть подрастал – крошечный медальон превратился в увесистый брелок, а после и в статуэтку, – а вместе с тем рос и его голод. Я ощущала его куда острее, чем свой собственный. Однажды комната стала Истукану слишком тесной, и он изменил ее, а заодно и всю мою жизнь…

Каменная лапа переворачивает Женю вместе с решеткой лицом к углям, и я опять иду на кухню, чтобы не слышать новых воплей.

В одном из шкафчиков нахожу стеклянные банки с майонезом и про себя усмехаюсь: тягу родителей к холестерину уже ничем не исправить.

– Мам, а где теперь кастрюли?

– Слева от раковины.

Достаю самую большую, пятилитровую, и ставлю на плиту. Лук и помидоры в духовке подпеклись и