Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

отца. Саша рисовал фломастерами симпилятор – и представлял, как по возвращении родителей обнимет только маму. А папу не станет – он не посмеялся над такой смешной шуткой! Красным на А4 выводились симпиляторные трубы (или диструбы?), большой гентронный аппарат красовался во всю ширь. Рядом Саша пририсовал себя – а потом показал рисунок бабушке и все объяснил.

– Красиво, красиво, – кивнула она, а сама взглянула сначала на часы, потом на сгущающуюся темень за окном. – Куда опять занесла нелегкая? Ходют по кафешкам своим, о дитенке ни мысли…

В одиннадцать позвонили на домашний телефон. Бабушка вышла в коридор, начала с кем-то разговаривать, а затем Саша услышал ее громкое:

– Бат-тюшки мои… Да что ж это такое-то…

И всхлипы.

Он попытался подслушать разговор – но бабушка почти сразу закрыла дверь и тихо бубнила за ней, причитая. Тогда Саша, предчувствуя что-то плохое, вбежал в родительскую комнату и, на секунду замешкавшись, саданул по кнопке включения компа.

Тот загудел, нагоняя тревожные мысли.

Когда включился монитор и загрузился антивирус, Саша кликнул на иконку браузера – и вбил в поиск «Красноябрьский весник».

Сайт открылся по щелчку. На главной висело фото груды металлолома с красно-белыми, словно новогодними, ленточками. А заголовок к фото кричал:

«ЖУТКОЕ ДТП УНЕСЛО ЖИЗНИ СЕМЕЙНОЙ ПАРЫ НА ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОМ ПЕРЕГОНЕ КРАСНО-НОЯБРЬСКА».

Дрожащими руками Саша нажал на новость – и уже на следующем фото опознал машину. Папина. Хмурились на фотках полицейские, стоял поезд, почти как Сашин, игрушечный, а автомобиль смяло, пережевав.

Саша прокрутил страницу вниз. Увидел единственный комментарий к новости – писал какой-то мужик с аватаркой дядьки со смешными усами.

Arveo1807:

«Ну считайте брак прошел проверку на прочность. Только поезд оказался прочнее:)))»

И тогда Саша расплакался.

Потом были похороны, бесконечные бабушкины причитания, обзвон далекой родни, парные гробы… Еще на отпевании, когда дядя-священник дымил резной штуковиной и гудел, словно папин комп в тот вечер, Саша подумал, что гробы тоже похожи на машины. А значит, теперь родители поедут не на старой «девятке», тормоза которой папа каждый раз проверял перед выездом, а в этот раз забыл, задумавшись над его шуткой, а на новеньких гоночных тачках.

От этой мысли стало смешно, и Саша тихо прыснул. Бабушка, шмыгающая в платочек, расценила это по-своему и прижала его к себе, поглаживая по голове.

– Ничего, Сашуля, ничего… Все пройдет. Выдержим, выстоим… Ничего…

А Саше было смешно. И в то же время по лицу катились слезы.

* * *

Подъезжая к перрону, Саша пытался высмотреть в окно что-то необычное – администрация города обещала за год перестроить вокзал, выкрасить ближайшие дома, уже облупившиеся, в яркие цвета, да и в целом провести капитальный ремонт чего только можно. Реальность оказалась куда смешнее – ржавели остовы худой крыши над платформой, высились сгнившими зубами привокзальные хрущевки, под тяжелым серым небом сновали туда-сюда такие же серые прохожие.

За тот год, что Саша не приезжал в Красно-Ноябрьск, город совершенно не поменялся. Такое же забытое захолустье без перспектив и целей. Тот же слепок постсоветской провинции со скелетами заводов-мастодонтов и массовой лихорадкой в виде синьки. Возвращаться в этот огрызок прошлого хотелось меньше всего – но жизнь снова пошутила, и закрепиться в городе крупнее не вышло.

Таксист, подвозивший его до дома, все время приставал с расспросами. Пытался хохмить, ругался на чиновников, сигналил водилам спереди и показывал в окно кукиш. Гаркал в их сторону «понарожают обезьян, мля!» и шашковал по проспекту.

– Чё, учишься? Студент?

– Студент, – лениво отвечал Саша.

В дороге его укачало. Мопс на приборке тряс своей пружинистой головой, будто вот-вот облюет салон.

– На кого учишься-то?

– Фило… Филолог.

– А, мля. Ну, я тоже безработным раньше был! – Водила расхохотался. – Да лана, чё лицо скукурузил, шучу, шучу!

Саша тяжело вздохнул. Нарастало внутри вместе с накопившейся желчью гадкое чувство. Хотелось пошутить в ответ. Он оглядел приборку еще раз – над магнитолой красовалось фото маленькой девочки. Похоже, дочь.

– Сколько? – кивнул Саша на фотографию.

– Аринке-то? – Водила отвлекся, заезжая во двор. – О, как раз доехали. Восемь.

– Дорого. За пять возьму, – ощерился Саша и прыснул.

Лицо водилы тут же изменилось. Резко затормозив, не доезжая до подъезда, он замахнулся, почти ударив Сашу по лицу, а затем процедил:

– Вон. И только попадись мне еще, сука…

Саша промямлил извинения, вылезая, – но мужик лишь выругался ему вслед и, газанув, выехал со двора.

Ну вот. Снова не сдержался. Испортил человеку настроение. Нужно было промолчать. Не втягиваться в разговор. Игнорировать.

В смятении Саша юркнул в подъезд и стал ждать лифта.

То, что его чувство юмора превратилось в нечто извращенное и нездоровое, Саша понял еще в школьном возрасте. Казалось, после вечера с симпилятором и неуместной хохмы от мужика в комментариях внутри него что-то надломилось – и теперь никак не желало срастаться вновь.

Саша шутил по самым гадким поводам. Когда Инна Васильевна, их школьный физрук, плача, рассказала, что у нее умерла собака, он выкрикнул:

– Зато теперь вы уже натренированы для смерти родителей!

И тут же зажал себе рот руками. Разрыдалась учительница, одноклассники посмотрели с осуждением, девочки сморщили лица. Саша убежал в раздевалку и просидел там до конца урока.

После школы его били. Инну Васильевну уважали, и за тупую и неуместную шутку Саша получил по лицу от своих же корешей.

– Ну и мразь ты, – харкнул напоследок ему на куртку Гоша, уходя.

А Саша утирал кровь из носа и тихо хихикал.

До конца учебы относились к нему настороженно. Саша же больше старался не шутить – когда очень хотелось, пребольно кусал себя за руку, представляя фотку из новости о гибели родителей. На секунду отпускало, но затем вспоминалась шутка усатого мужика, и смех – нервозный, клокочущий – пробивался из груди вверх по горлу. Тогда он, стиснув зубы, отпрашивался в туалет и там хихикал, размазывая по лицу проступившие слезы.

Единственный школьный друг, Лева, тихий очкарик, отвернулся от него уже в одиннадцатом классе. Левины родители разводились, и в один вечер на Сашу накатило – он, давясь от смеха, выдал:

– Брак – это же, типа, ключ от семьи, да? По ходу, вам… Вам дали разводной? – и согнулся от хохота.

В глазах у Левы что-то потускнело, и он, не попрощавшись, пошел домой. Саша потом извинялся, но дружбу вернуть уже не вышло.

В универе он продержался ровно до второго семестра. Прогуливал пары, так как поводов для шуток стало слишком много, запил, а на семинаре по немецкому закричал на всю аудиторию толстой преподше, не сдержавшись:

– А Берлинская стена рухнула, потому что вы рядом упали, да?

По рядам прошлись робкие смешки, но колющих взглядов было несравнимо больше. Преподавательница хищно зыркнула – и просто выставила его за дверь.

Сессию закрыть не получилось. Ни с первой попытки, ни со второй, ни с комиссией. Кроме немецкого хвосты были и по другим предметам – и