Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Саша посмотрел за забор вправо-влево. Соседние дома и впрямь были кривыми-покосившимися, участки поросли бурьяном.

– Есть кто на примете? – спросил он, только чтобы поддержать разговор. – Может, заметили кого?

– Я в ту ночь как услышала – встала, да пока дошла, уже и след простыл. Думала, кутятки спать легли, да и сама пошла. А потом они не лають, день, два, пахнуть начало, я и вам позвонила.

– А разложили-то их так зачем? – вгляделся Саша в собачьи тела.

Теперь узор сложился – собаки, оказалось, лежали исключительно попарно, соприкасаясь лапами.

Словно в вальсе. Собачьем вальсе.

Глупая улыбка полезла на лицо.

– Как разложила? – удивленно спросила старуха. – Милок, я же слепая. Не вижу ничего уже давно. Что значит «разложила»?

Саша отшатнулся. Бросил взгляд на старуху еще раз – и отчетливо увидел бельма, залепившие бабкины зрачки. Тогда он спрыгнул с крыльца и зашагал к выходу.

– Подожди, милок! – закричала вслед бабка. – А с кутенками-то что делать?

– Санэпидемстанцию вызовите! – бросил Саша через спину. – Простите, мне работать надо. Простите!

И он поспешил покинуть смрадный двор.

Смутная догадка пронзила голову по возвращении в редакцию. Диструбились мысли, гентронились нейтроны, симпилятор-мозг работал на полную катушку. Саша отбрехался Лене, что бабка несла какую-то пургу и материал писать не о чем, и принялся мониторить СМИ и телеграм-каналы на предмет сообщений о поехавшей старухе, складировавшей собачьи трупы в своем дворе.

Новостей, ожидаемо, не было – если старуха и вызвала санэпидемстанцию, то там не стали особо распространяться. В среду, готовя номер в печать, Саша снова влез в колонку юмора:

«Шок! Пенсионерка вывела новую убойную породу собак! Та настолько убойная, что собаки не двигаются уже несколько дней».

«Не лает, не кусает, во двор не пускает. Что это? Правильно – мертвая собака, лежащая перед калиткой».

«Все собаки попадают в рай. Те, что плохо себя вели, – к Рае».

Шутки были странные, болезненнее обычного, – случайный читатель, наткнувшийся на них, вряд ли понял бы, о чем вообще идет речь. Но Саша с самодовольной ухмылкой нажал Enter и откинулся на стуле.

Оставалось только ждать.

Белозаров написал как по часам – в понедельник знакомый конверт нашелся в почтовом ящике. Саша, озираясь, взглянул на Лену, попивающую кофе за своим столом, и, чтобы не привлекать ее внимания, решил прочесть письмо в туалете.

Выйдя в коридор, он направился к санузлу. Проходя мимо бухгалтерии, услышал гул. Гудело за дверью в самом конце коридора – вспомнились слова Рауля о том, что за ней подвальные помещения. Железная, с облупившейся краской, та, казалось, немного подрагивала, будто с той стороны кто-то робко дергал ее, не решаясь войти.

Саша подошел к двери, потрогал холодный металл. Показалось, по ту сторону кашляюще залаяли. Он уже потянулся к железной скобе, врезанной на уровне бедра, чтобы открыть, когда услышал хруст. Взглянул на левую руку – та сжала письмо.

Наваждение пропало. За дверью было тихо. Саша разжал руку, расправил конверт и поспешил в туалет.

Там, в болезненно-желтом свете лампочки, выудив очередной листок в клетку, начал читать.

«Ув-я редакция!

Все хуже и хуже ваши новости, и только колонка юмора спасает вашу богадельню от полнейшего банкротства. Вы думаете, читателям интересно знать комментарии сомнительного эксперта по мировой экономике или видеть разжиревшую харю наворовавшегося чиновья? Да хрен там! Плохи дела у местной журналистики, раз подобные статьи выходят в свет.

А теперь касательно шуток в выпуске.

Гав. Гав. Гав. Гав, гав.

Гав. Гав. Гав. Гав, гав.

Гав. Гав. Гав. Гав, гав, гав. Гав, гав, гав.

Белозаров Михаил»

Дрожали Сашины руки, горло душил беспричинный смех. Он перечитывал последние строчки, и каждое «гав» отзывалось внутри, загружалось в маленький симпилятор в груди, чтобы на выходе превратиться в очередную – искрометную, но такую тупую – шутку.

Старик принял правила игры. И шуток обещало быть много.

Весь следующий месяц город стоял на ушах. Новости сыпались одна за другой – разбился в раскопанной дорожниками яме бегун, несмотря на заградительные ленточки…

«Советы новичкам: финишная и заградительная ленты различаются между собой. После первой, к слову, не ломаешь ноги».

В частном секторе во время заготовки сена рабочий попал под трактор…

«На том свете особо отличившимся крестьянам обязательно выпишут звание СЕНьора».

В городском парке повесился на дереве подросток из-за несчастной любви…

«Любовь точно можно считать нездоровой, если при попытке связать с человеком жизнь получается петля».

Саша осунулся, перестал нормально спать. Ночь смешалась с днем, на работе он все меньше слушал Лену и ворчливого Рауля, а в голове стукались, роились, взрывались, хлопали шутки – только успевай записывать.

Попасться было уже не страшно – газету, казалось, не читал никто, кроме Михаила Белозарова, который каждую неделю исправно писал по письму, в котором хвалил Сашино чувство юмора. Саша знал, нет, чувствовал: старик сам делает инфоповоды, подстраивает смерти, рушит чужие судьбы ради минуты смеха. Но от этого шутки становились только ценнее.

Апогеем стал случай, когда мучающийся от бессонницы Саша вышел во двор посреди ночи. Город спал, укрытый облачным одеялом. Саша выудил из пачки сигарету, закурил и решил прогуляться.

Обойдя дом вокруг и поняв, что сна все еще ни в одном глазу, он пошел дальше и неожиданно забрел в ближайшую к его улице лесополосу. Шумели на ветру листвой деревья. Яркая луна выплыла на небо, подсвечивая их руки-сучья и пустые окна домов.

Саша уже собрался возвращаться, докурив очередную сигарету, как вдруг услышал посторонний звук. Скулеж.

На секунду стало неуютно. Он выудил из кармана телефон, включил фонарик, посветил в сторону деревьев – скулеж доносился из ближайшего куста. Собака? Одолеваемый любопытством, он подошел к зарослям, отодвинул кривые ветки – и отшатнулся.

Девочка – или то, что было ею совсем недавно, – лежала на какой-то драной подстилке в кустах. Рук и ног у ребенка не было, вместо них девочка сучила во все стороны нелепыми обрубками, лежа на спине и пытаясь перевернуться. Увидев Сашу, она застонала, заерзала, открывая рот и тяжело вдыхая. По подбородку текла кровь. Язык тоже был отрезан.

Саша отскочил и заозирался по сторонам. Соседняя многоэтажка темнела позади, не виднелось никаких случайных зевак, которые могли бы увидеть его посреди ночи. Стоило вызвать полицию, дождаться ее приезда, и тогда…

Черепашка.

Загудело в голове знакомое. Мерзкая, противная улыбка наползла на лицо.

Ему ведь не поверят. Повесят это зверство на него. И что тогда?

Саша поежился, поднял воротник ветровки – сентябрь вовсю холодил – и, не обращая внимания на скулеж позади, пошел прочь.

Спал он глубоко и без снов.

«Сколько можно ждать помощи, когда нет ни рук, ни ног?

Бесконечность».

О смерти девочки, чей окоченевший труп нашли только на следующий день, он услышал из разговора Рауля и Лены. От мысли,