Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Натянув рубаху, Сава подхватил полотенце, взлохматил им волосы и пошлепал к дому: там Оля должна уже стол накрыть, а дед опять небось до бровей брагой залился, главное, чтобы в портки прямо за столом не натрухал, а то бывает за ним грешок. Сава же наскоро щей перехватит и на сарай полезет – крышу латать. Со вчера дранки наколото с запасом, и брусы вытесанные уже высохли. Хорошо, дождя нет – успеется провал заделать, а завтра перестелить, где протрухлявело совсем.

Потом, как дед успокоится и уснет, можно на печку – там Оля спит, а с ней тепло и мягко, да и пахнет от нее вкусно, сметаной и луковой шелухой.

Дед говорит, Оля взрослая теперь стала, женоваться можно. Сказал, покажет, как это и что это. Да что женоваться, придумал чего-то опять, как с ямой своей этой, вон, у сарая крыша прохудилась, а весь день дранку колол не дед, а Сава. Дед вроде ходить ходит, и в яме сидит по два часа в день, и по полу катается, а по хозяйству подсобить – так руки сохнут.

Эх, вот бы соседи живы были!.. Хоть бы кто в деревне – так и молока, и мяса вдоволь было бы, раньше за мясом много ходили, а теперь матки разбежались, на топи дед не ходит, Саве тоже не велит, но когда-нибудь придется, а то Оля вся кожа да кости. Раньше, пока росла, когда дед ее принес, ничего – румяная была, пухленькая, а тут вытянулась-заострилась вся, грудь торчит, как два кукиша, и ребра как стиральная доска. Жалко сестрицу, хоть и названая.

Текли мимоходом, как блескучая речка, мысли и заботы сквозь голову, нигде не задерживаясь, ни за какую мозговую корягу не цепляясь. И Сава не спешил к дому, и, казалось, трава звенела от жаркого лета. И дышалось легко, и Олины глаза мерещились в луговых васильках – славные, добрые, как зачерпнутое ложечкой небо.

Дым валил из трубы. Из окон раздавался вой деда. Странно, рано он сегодня, обычно же после ужина начинает.

Сава прошлепал по дощатому крыльцу, дернул ручку двери, ввалился в избу. Миновал сени, позвякал рукомойником, вытерся, не снимая с гвоздя полотенце, и вошел в горницу – оттуда дохнуло теплом печки и холодом беды.

Дед раскачивался на косоватом табурете и судорожно приглаживал призрачно-седые лохмы у висков. Лысина его блестела, как салом натертая, а рот с тремя торчащими желтыми зубами открывался и закрывался – в такт движению дедовой челюсти усиливался и стихал вой.

– Она всё. Всё. Она. Олюша. – Дед трясущимся пальцем ткнул за печку, вытер сбежавшую по щетине слюну и повторил: – Она всё.

Сава сжался от этого «всё». Дед говорил так, когда соседи не возвращались с мясной топи. Когда очередной ходок попадал в воющую яму. Или кого-то задирала взбешенная матка. Когда кто-то из деревни опять предавался земле.

Сава ломанулся, куда указывал дед, – к закутку со ступеньками на теплый топчан. И, обежав печку, вскрикнул.

Оля, кверху ногами, лежала головой на нижней ступеньке. Из-под волос, покрытых запекшейся бордовой коркой, натекла лужа крови. Воздух отдавал студеным – будто из погреба. Будто не минуты прошли, а несколько дней – даже печка казалась холодной, хотя в ней трещали поленья.

А Оля была… всё.

Они сидели за столом. Дед мелкими глотками осушил чарку браги, потом зафыркал, затрясся крупно и вздохнул. Сава угрюмо глядел на него и ковырял разваренную картофелину. Есть не хотелось – хотелось к Оле. Там пахнет луковой шелухой и сметаной, пусть даже отдает железом и пропавшим мясом. Но там сестра. Пусть и названая. Женоваться собирались, хотя дед так и не объяснил ничего.

Спросить его, что ли?

Да где ж там. Сидит, с ума сходит.

– Го-о-оре! – выл дед. – Горе безотказное, горе мое сквозное, рваное… О-ох, горе проблядущее…

– Дед, уймись, – поморщился Сава. – Ее в землю надо.

– Ах, землица… – Дед хватанул стакан, криво-косо нахлобыстал из бутылька под краешек, чуть не с горкой, и произнес, глядя на Саву мутными глазками: – Ты извини, малец, но я без запоя сейчас даже с таберетки не сползу. Не функционирую.

Сава проследил, как дед опять мелко пьет и как гуляет его волосатый кадык, и сказал:

– Гроб я сколочу. Хрен с ней, с дранкой. Не до крыши уже. Когда в землю?

– Чего в землю? – спросил дед.

– Дед, твою мать! Оля! – заорал Сава. – Она всё! Надо в землю!

– О-о-ой, Оля-я-я… Блядь, Оля… – захныкал дед, наливая новый стакан и проливая себе на пальцы. – Ты, Савк, проследи, чтоб я не задохнулся, ничё там. А то меня к концу этого пузыря так расфоршмачит, что все заблюю. Хоть бы не на Ольку, некрасиво будет, ты проследи, да…

– Ёбаный по голове.

– А потом мне часов тридцать проспаться надо. Ты на бок переворачивай, а то я тоже буду всё. А Ольку в погреб убери пока, к земле поближе. А потом мы ее совсем в землю.

Дед поднес стакан к губам, хлебнул, содрогнулся. Квакнул горлом – Сава аж подскочил, выискивая глазами ведро. Но нет, дед удержался. Просипел только:

– Ну, если сильно наблевано будет, ты не серчай, я чуть в себя приду, все подберу и на обратно съем.

– Здорово. Охеренно просто.

– Ты Ольку давай убери. А то скажешь потом, что деда ёбнулся и на покойницу наблевал. А у меня горе, вот. Но не святотатствовать же понапрасну теперь. Мне надо пустоту мыслить, я мыслю пустоту, а не ёбнулся, понял?

– Нет, дед, ты ёбнулся.

– Хотя что святотатство. Ты знаешь, что в городе б у ней газетки внутре заместо требухи были? Кишки бы вытащили, а чтоб не провалилось, бумагой всякой скомканной набили б. Я б тебе показал – шов бы распороли, посмотрели б.

Сава перевел взгляд на бледное лицо Олюши. Глаза ей закрыть так и не удалось, и васильковые ложечки неба уже затягивало пеленой трупных туч. Дед опять икнул, зажевал впалым ртом и сплюнул на пол, высунув язык. Нитка слюны заболталась, сверкая капелькой.

Поморщившись, Сава сказал:

– Дед, я тебя ёбну щас. Пей давай, блюй и спать. Еще слушать тебя.

Все эти тридцать часов Сава обдумывал слово «смерть».

Натаскал из сарая досок, старался гроб сколотить на совесть – не широкий, не шикарный, но ровненький. Потом поспал, ночью вставал присмотреть за дедом.

Достругивал края и глядел, как тянет рубанок очередную деревянную кудряшку. И звук – как помесь шороха со стрекотом. С-струш-шка. С-смер-рть.

Потом Сава поспал еще ночь, опять взялся за рубанок, хотя гроб уже был гладким и красивым. Но Саву не устраивало. Он думал про смерть. Думал про это сухое и стрекочущее запретное слово, несмело шептал его – и достругивал.

Ну и дед