Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

воющих ям вылезают?! Они ж тоже как бы живые. У них ни мозгов, ни памяти, только зубы наружу лезут, только жрать и кусать, им плоти охота, смертушку дальше сеять. Вот что мертвые сеют – новых мертвых. И сеют, и жнут, и поливают, и…

– Дед, ты заимел уже. Почему эти, из ям, нас едят, а Оля – не будет? Почему ты никого не возвращал раньше?

Они вошли в избу, дед громыхнул крышкой бидона, зачерпнул воды люминевой кружкой, прополоскал зубы, проглотил. Сделал еще пару глотков и стукнул кружкой по столу.

– Так за тех страдания никто принять не готов. Они там… – Дед понизил голос, доставая из-под стола бутыль с брагой. – В смерти своей варятся, тухнут от нее. А мы ее с Оли счистим, сымать будем, как паутинку – веничком. Но на себя придется брать. За сестрицу пострадать готов? Я не просто так спрашиваю. Как пострадаешь, от нее лихо отгонишь, цепанешь на себя и в нем поживешь, запреешь, проваришься. Больно будет, тошно будет, погано. За дядю Толю ты страдать не взялся бы. И я тоже. А ради Олюши надобно… Легко не будет, зато сестрица вернется чистенькая. Горло тебе ночью не перегрызет и уд не откусит.

– Чего его откусывать… Зачем это? Как туда… ртом можно…

Дед хлебнул браги, улыбнулся в три желтых зуба, почесал седую щетину и прошамкал:

– Могу показать.

– Не надо.

Саву замутило.

– Ну все, Савк, – проскрипел дед. – Пожрать сделай, и Олю возвращать будем. По уму все сделаем, и не станет она ни гнить, ни на людей кидаться. Забудет только, как с печки сверзилась. Скажем, упала, стукнулась головой, оклемалась. Откуда ей знать, сколько дней прошло? Откатится назад наша девочка, золотистым пушком, ясным солнышком, веточкой вербовой. Будет живая, будет славная, ни вони, ни голода, ни холода, ни пятен, ни судорог, ни вагинита.

– Это минерал такой? – Сава припомнил что-то из прошлых дедовых рассказов.

– Нет, блядь, титул церковный. Как архимандрит с митрополитом.

– А-а…

* * *

Вечером дед выл и катался по полу; Сава за эти два часа протопил печь, начистил картошки и нарезал мяса. Поставил чугунки в огонь, чтобы тушилось, периодически поворачивал да доставал и перемешивал.

А дед, биясь о доски пятнистой плешью, причитал:

– Безрасчетными звеньями тел, безысходной тропою молитв, бессмысленной тушей бытия мы влачимся по черному солнцу и пьем его кислые протуберанцы, мы хлебаем сухую пургу, мы бодяжим прокисшую страсть, мы ползем, ползем, ползе-о-о-ом!..

Сава, увернувшись от перекатившегося деда, дернул за люк в полу – открыл погреб. Поставил табуретку, чтобы дед не свалился. Аккуратно опустил зажженную лучину – осветил лицо Оли. Оно было таким же безмятежным: ни синие пятна, ни трупная зелень его не тронули.

Может, и правда дед пока отгоняет смерть?

– Нам благодати горсточку, нам всепрощенья крупинку, нам бы только щепотку бесчисленных божьих имен, нам бы скальпель безвременной гадости, нам бы видеть прозрачные мультики, нас учили бежать от других…

Сава вылез из погреба, аккуратно закрыл люк, пока дед катился в другую сторону. Ловко взял ухват и вытянул чугунок с картошкой и мясом. Ткнул в картошку ножиком: готово.

– …нас лизали скупые дожди, нас ебали тупые труды, сквозь дурман дофамина, туман аспирина и рваные души монашьих гармоней, нам велели заби-и-и-ить… завы-ы-ы-ыть… Засты-ы-ы-ыть…

– Дед, ты заебал уже, жрать садись.

– О, ништяк.

Дед как ни в чем не бывало встал, отряхнул рубаху, подхватил выданную Савой жестяную миску с харчами да затопал к столу перед ящиком с рассадой, сделанным из полусгнившего корпуса от телевизора. Ноги он обул в первые попавшиеся тапки: на левую – свежесплетенный лапоть, а на правую – старый резиновый сланец.

Когда они сели за стол в тишине и Сава стал уплетать картошку с мясом, дед потянулся под стол за брагой. За стаканом идти, видимо, ему стало лениво, и он присосался к горлу – долго и жадно, из ноздрей у него аж клочья пены пошли.

– Мясо заканчивается, – сказал Сава. – Надо сходить будет на топи. Больше-то некому. А ты меня не учил.

– Бля-а-адь, мясо… – сокрушенно выдохнул дед, ахнул бутылкой об стол и запустил руку в карман штанов. – Ладно, сходим, научу. Ничего сложного, ничего вечного, ничего ясного, ничего пасмурного, драная крыша с дырками звезд, быстрые сутки тревожных забот…

Бормоча все это, дед продолжал увлеченно ерзать в кармане рукой.

– Дед, ты опять там хуй лимонишь?! – вскинулся Сава. – Ну хорош, хватит, тебя же еще Оля просила! Или раз ее нет, то теперь все можно?!

Вместо ответа дед свободной рукой взял Саву за предплечье, из кармана вытащил нож и воткнул его Саве чуть выше запястья. Тот заорал и попытался отдернуть руку, но хватка деда была железной; он уставился Саве в лицо выпученными красными глазами.

– ДЕД, ЧТО ЗА ХУ…

– Хайло залепи, щ-щенок засратый.

Он выдернул нож и стал методично полосовать руку Савы. Ровными глубокими штрихами – ножик оказался крепко наточен, прорезанные линии раскрывались багровыми щелями.

– Дед, ты совсем ебанулся?! – проревел, заливаясь слезами, Сава.

Он больше не пытался помешать деду – от любого движения становилось лишь больнее.

– Залепи, кому говорю! – Дед замахнулся, целясь острием ножа Саве в глаз. Тот зажмурился. – Ты сказал, что за Ольку страдать будешь?

– Но…

– В бороде говно! Сказал, что будешь паутинкой сымать?! А?! Сказал, что почистишь ее, красивую и молодую, на себе ее смертушку понесешь?! Сказал?! А, сучонок ты ёбаный?! Сказал?!

Он кромсал предплечье Савы, кровь пропитала клетчатую льняную скатерть, брызнула в миски с картошкой, темными веснушками усеяла дедово лицо – среди морщин и седой щетины краснела россыпь бордовых крапинок, и дед, высунув язык, слизывал эти крапинки с правого края усов.

Глаза деда смотрели сквозь Саву и не моргали.

– …Ты хотел быть громоотводом, смертеприемником, а, блядь? Хотел защитить сестрицу, вернуть ее чистой, светлой нежностью ее напоить, жрать говно с червями, чтоб ее из ада вызволить, ты хотел?! Ты хотел?! Ты сказал! Ты в яме не сидел, ты за мясом не ходил, ты хотел отвести, отчистить, отдраить, отодрать, осветлить, отмолить, отутюжить, отвечай, отвечай, отвечай…

Голос деда постепенно затихал, но не боль от порезов.

Сава смотрел на искромсанную руку и вытекающую бордовую кровь и чувствовал, как слипаются глаза, видел, как плывет дедово лицо.

– Да… – слабо выронил Сава.

Голова закружилась, дедов голос расплылся совсем, и сознание рухнуло во тьму.

* * *

Сава проснулся на жестком. Кругом царил мрак, спину царапали занозистые доски. Сперва подумалось: ночь наступила, остался лежать на полу у стола. Но, попытавшись подняться, Сава стукнулся обо что-то головой.

– А, очухался, – глухо, как из-за стенки, раздался голос деда. – Ты, Савк, в гробу лежишь, а гроб заколочен. Лежи тихо, щас землицей посыплю.

По крышке гроба забухали комья земли, она с шорохом сыпалась по стенкам, а вслед летело еще и еще: бух,