Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

он руки мыл, она дитенку младшему горло вспорола, семилетке, а старшому, лет двенадцати, глаза выдавила и выскребла. Дядя Толя заходит, а она с пальцев, значит, глазья дитячьи слизывает и смеется, сука полумертвая. Дядя Толя хорошо в латах был – она его не загрызла, снес ей все-таки башку топориком. Оно вишь как: вроде твоя же жинка, а вроде и не она больше. И тебе смириться надо, осознать, настроиться. Он потом у меня за брагой говорил, что думал ее в подвал посадить, легче было бы. Попрощался б, жахнул чарочку, и топором тюк… А тут она к нему бежит, зубья растопырила. Решать быстро надо: ты либо жив, либо мертв.

Сава молчал. Взгляд его скользил по тропинке, убегающей сквозь камыш к звездолету. Который, возможно, оброс мясом и заработал, напитавшись живой землицы. Который может спасти от этой жизни, точнее, этого доживания посреди ничего, в топях с матками, мертвецами и сумасшедшим дедом.

Дед, точно подслушав последнюю мысль, снова забормотал, повышая постепенно голос:

– На костях насечечки, на плечах винтовочки, стухла дурь уставшая, взнуздан бледный коник, из-за леса темень высится, за порог злоба лютая просится, в горле горько от прожитой нежности, по задам бьет тоска беспонтовая…

– Дед, а зачем эти мантры? Ты же просто ходишь и дичь всякую несешь. Еще и по полу катаешься. Какой в этом тайный смысл?

– Никакого! – хохотнул дед. Они уже дошли до деревни, и можно было говорить в полный голос. – Вообще. Смысл – это что? Это то, к чему стремишься. Чем все твои чаяния закончатся, чем сердце успокоится. Вот жизнь всегда заканчивается смертью, а бытие – небытием. Такие дела. Значит, смысл – смерть. А если я этот смысл не принимаю, то цепляюсь за жизнь, за бессмысленную ветошь, за рваную тряпку надежды, за звездное небо, за моральный закон… За всю суету и бессмыслицу. За крышу сарая, за воду из колодца, за чистые чугунки. Ты вон сам точно так же делал – крышу стелил, когда Оля… того. Значит, ты за жизнь. За глупую мышиную возню с этой ёбаной дранкой, которая через десяток лет опять сгниет и провалится. Так-то, Савк. Ты той же породы, что и я.

* * *

В доме Сава кинулся к погребу, надеясь, что Оля застучит оттуда. Но погреб молчал. По запаху было не понять, тянет ли оттуда сырой землей и подгнившей картошкой или это уже начало разлагаться тело. Вспомнились слова про скальпель Бога – Сава знал, что такое скальпель, он таким картошку чистил.

Ночью Сава проснулся от того, что в его комнату вошел дед. Громко топая и сопя, он медленно ходил от стены к стене, от двери к кровати и молчал. Обеими руками дед сжимал новый топор – видать, вытащил из какой-то пустой хаты.

Луна освещала половину дедова лица, и оно казалось мертвым, только глаза, поблескивая, бешено вращались в орбитах. Вскоре дед перестал и сопеть. И шагать. Только стоял прямо перед Савой, прижимая топор к груди.

Сава боялся проронить хоть слово. Тысячи объяснений проносились в его голове: дед окончательно двинулся головой, дед просто его пугает, дед зачем-то (за вторым ведром?) пошел ночью в мясные топи, и теперь вместо него вернулся мертвец…

Шевельнуться было страшно. Тело задеревенело. Саве казалось, стоит дрогнуть хоть пальцем, и застывший дед раскроит ему череп так же ловко и легко, как до того бабке Евдокии. Сава слышал собственное дыхание и биение сердца, старался даже моргать пореже. И лежал, готовясь в любой момент сорваться с кровати, перекатиться, убежать…

Порезы, ссадины и синяки болели и чесались, заживая. Затекали ноги.

Оля все так же не стучала.

Так протянулась невыносимо долгая ночь. Лишь когда солнце встало и лучи рассвета проникли в окно, окрасив дедову морщинистую рожу теплым розовато-желтым цветом, Сава выдохнул спокойно: дед молча развернулся и ушел. За стенкой было слышно, как он забросил на печку топор и лег спать на свой топчан.

«Надо будет заночевать на печке. Без Оли не хочется, но… Так как-то безопаснее – ему там не размахнуться… – думал Сава. – А если ножик возьмет?! Куда я убегу?..»

Он провалился в тревожный сон, колкий и жаркий, как шерстяной свитер на голое тело. Проснулся в полдень, разбитый и вялый. Руки не поднимались, тело не шевелилось.

Дед велел приготовить пожрать – Сава неохотно выполнил его распоряжение. А потом дед снова его избил и высек.

Оля не стучала.

Дед достал ножницы и стал обрезать Саве волосы, а потом намылил редкие обрезки, оставшиеся на голове, и стал их обривать ножом: неаккуратно, криво, кусками, царапая голову. Сава чувствовал, как сползают на брови и виски капли крови, как хлещет струйка из взрезанного затылка по спине, и плакал молча. За каждый всхлип дед прорезал ему еще одну полоску на предплечье, давно уже гноящемся и потемневшем.

Сава почти разучился думать. Он сидел, глотая слезы, и пытался уйти от боли, спрятаться в себя, в воспоминания, в мысли об Оле.

Оля все так же не стучала.

Ее васильковые глаза сперва выцвели в памяти, затем рассыпались – остался серый пепел, осталась земля, остался ад из говна и мяса, остался дед, осталась боль, зверская-пьяная-милая боль, осталась брага и блевотина, осталась на все готовая бадья, осталось доесть все обратно, осталось небо, как всегда, бессердечное, осталась ночь, осталась боль, осталась боль, осталась боль…

Дед не произносил больше ни слова. Даже не сидел в яме и даже не катался по полу. Он только раз отпер погреб, пока Сава лежал связанный (чтобы за ним не сунулся), спустился туда с ножницами и вылез с прядью Олиных волос. Потом бросил в печь и сказал:

– Скоро, скоро. Сейчас мы ей канал откроем, чтобы душенька из ада вылезла, проскочила ветерком, вдохнула цветочковый дух в васильковые глазки, кровушку по жилам разогнала, разогнула ручки-ножки, чтоб вернулась Оля.

Больше дед ничего не сказал. Молча запер погреб, молча развязал Саву.

Сава тоже не издал ни звука. От него осталась только боль – она вытеснила все и освободила место для пустоты.

Дед велел Саве уйти спать. Тот добрел до кровати и осторожно улегся. Последних его сил хватило лишь, чтобы приподнять голову от плоской выцветшей подушки и прислушаться.

Оля не стучала.

* * *

Сава опять проснулся ночью. И не мог ни стонать, ни шевелиться. Ему казалось, не осталось больше в теле мест, которые не болели бы после истязаний.

Оказалось – осталось.

Дед наваливался сверху, сдергивая с Савы исподнее. Еще не до конца все осознавая, не вынырнув из сонной темени, Сава понял: место еще осталось.

Он пытался мыслить пустоту, пытался уйти в ничто, раствориться в землице, зажмурить глаза и не