Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

примерился и влепил Саве кулаком в глаз. Тот повалился со стула, хватаясь за лицо. Дед навис над ним, осыпая ударами, пиная по ребрам, расквашивая губы. Сава пытался закрываться, но очередной пинок прилетел прямо в повязку на руке – бинт намок, предплечье пронзила боль, Сава выл и плакал, а дед, зверея, избивал его, пока он не перестал шевелиться.

– Я сказал, спать иди. – Дед плюнул на Саву. – И страдать.

* * *

С утра дед выволок Саву за волосы во двор и завел в дровяник. Там велел встать коленями на дрова. Спустя два часа Сава выл от боли, а дед смеялся, охаживая его ивовым прутиком по спине. Иссеченная спина чесалась, горела, щекотно бежали вдоль позвоночника капли крови.

Каждый раз, когда Сава пытался встать, дед впечатывал железный кулак ему в скулу. Когда Сава пытался лечь – дед лупил розгой так, что чуть не вспарывал кожу.

Когда все закончилось, они пошли за мясом.

Дед скакал вприпрыжку, пока Сава плелся за ним, шатаясь от боли. Оба они несли в руках по ведру и, как только свернули за колодцем на дорогу к топям, прижали эти ведра к животам, чтобы не громыхали, – примета плохая. Воющие ямы блуждали медленно и на звук дребезжащей жести подползти под ноги не могли. Но все же от греха селяне старались не шуметь.

Вот и Сава с дедом не звякали. Только дед бубнил тихонько под нос:

– Земля хочет жить, потому в мясо превращается. Хто знает, что там за химия происходит. Наверное, душа. Душа в земле зарождается, может, из всех тех, кто в ней помер, спаянная. А под ней ад…

– Из говна и мяса, я помню.

– Вот… А наш мир – как волдырь, как струп, как язва на плоти. Кожа Божья почернела и промокла от гноя, ей пиздец скоро…

– А мы тут тогда зачем?

– А мы так, труха, плесень.

– Нас тоже отрежут?

– Ну, не сегодня, Савк… – Иссеченную спину обожгло – это дед хлопнул по ней ладонью. – Вишь, мясо-то в болотах наросло? Глядишь, и звездолет тот зарастет и оживет, ну, вены у него заместо кабелей будут и жилы заместо елетроники. И полетит еще птичка к звездам… Вон он там, за лесочком, – видишь, тропинка? Хотя наши давно туда не ходили, ям слишком много повылезало. Покойники, что ли, шастают…

– Я не понял. – Сава глянул, куда указывал дед, и действительно увидел ровную протоптанную в камышах тропу. – С чего он ожить должен?

– Дык потому, что не сдохли мы еще, и мир все равно за жизнь борется. Не хочет под божий скальпель, вот и брыкается, земля сочится жизнею. Покойники восстают. Матки из-под земли вылезли, когда зверья не стало. Ты не помнишь, последнюю свинью всей деревней ебали, пока не померла, а потом дядя Толя ее зарезал, жрали ее тоже всей деревней, еще много народу тогда было. Потом, позже все померли, кто от жабы, кто от поротья, кто от ветхости, кто умом ёбнулся… Люди умирают, а земля живет, понял? Вот и на топях – это как на ранках новая плоть вырастает, розовая да мягкая, – так и мир, понимаешь, регенерирует…

– Реги-чего?

– Ай, ну тебя. Заживает, короче. Земля хочет жить. Потому покойников возвращает иногда – она-то за них страдания в себя берет. А воющие ямы – они ж, сукины дряни, как свищи – дырки такие, что через мясо землицы до самого ада уходят. Видать, застревают в них пропавшие, потому и возвращаются… Хорошо, до деревни добрести не могут, не хватает им жизни… Эх, хто знает, что там за химия происходит. Может, и в землице душа есть, своя, живая… Попробуй-ка вот эту.

Дед указал на кочку. Сава примерился, рубанул – чавкнуло глухо, что-то упругое вздрогнуло под топором. Обрубив квадратиком дерн, Сава обнажил пульсирующее под ним мясо. Кивнул деду:

– Оно.

Савка видел раньше, как добывают мясо мужики, хотя сам близко не совался – боялся покойников и воющих ям. Прежде чем начать рубить кочку на куски, прислушался, коснулся земли: главное, чтобы не дрожала. Если в пальцах жужжит, значит, воющая яма близко. Тут жужжало, но не сильно – кажись, далеко.

Пока дед бил земле поклоны и бубнил свои мантры, Сава вырубал шматки сырой землятины и бросал их в ведро. С одной кочки как раз полное и набралось; а вторую Сава приметил в десяти шагах. Не окликая деда, решил управиться быстро – взял пустое ведро и двинулся к торчащему холмику.

Уже подойдя и замахнувшись, он почувствовал, что топь заходила ходуном, и хотел отпрыгнуть, но стало поздно – земля провалилась, нога съехала, и в земле раскрылась яма, как пасть огромного червя.

Раздался вой – пронизывающий, утробный.

– Дед! – вскрикнул Сава, выронив топор и ухватившись обеими руками за кочку.

Яма пульсировала, как кишка только что зарезанной матки. Розово-желтое жерло внизу воронки жевало осыпающуюся землю, дерн и траву. А потом натужилось и отрыгнуло – стряхивая с себя слизь, кровь и тину, из глотки ямы стала выбираться бабка Евдокия, сгинувшая на позапрошлой неделе.

Сава попытался подтянуться, но Евдокия ухватила его за ногу и потащила вниз. Пальцы слабели, дыхание срывалось – не было сил окликнуть деда еще раз, а Сава и не был уверен, что дед его услышал…

Но он должен услышать вой!

Яма дрожала и верещала – а может, это верещала старуха, карабкаясь по Саве наружу. Она подтянулась, ухватившись за его плечи, он чувствовал, как она дышит трупно-гнильной вонью ему в шею, и зажмурился.

Послышался странный звук – нечто среднее между хрустом и чавком. Хватка Евдокии ослабла, старуха обмякла и сползла. В следующий миг дед ухватил Саву за изрезанное запястье и вырвал наружу.

Когда Сава закончил орать от боли, он обернулся. Яма продолжала выть, но теперь выпустила зубы в горловине и пережевывала ноги бабки; зубастая земля с красными прожилками вгрызалась старухе в щиколотки, в колени, в бедра. Евдокия вскинула руки к небу, сквозь лохмотья одежды Сава увидел, как порвалась ее грудь – лопнул, брызжа гноем, бурый сосок.

«Интересно, на вкус как молоко маток? – всплыла пузырем в голове Савы нелепая мысль. – По цвету похоже. По запаху – тоже немножко смахивает, хотя это не гноем пахнет, а всей старухой, она наполовину сгнила уже».

– Идем, опездол. Ведро похерил, топор похерил, никаких мозгов в тебе не наблюдаю… – скрипнул дед и поплелся обратно к дому. – Раньше хуже было. Помер человек в мясных топях, а никто и не знал. Его яма пожевала да выплюнула – он и приходит, не погнивший еще, заходит в дом, там семья за столом сидит. Человек всех зарезал и сидит жрет сырыми. Верка так пришла домой к дяде Толе, так, пока