Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Сава кричал, колотился в крышку, попытался упереться в нее коленями и ладонями – иссеченная рука вспыхнула болью, и он заскулил, прижал ее к груди, пытаясь успокоиться.

А земля все сыпалась и сыпалась, бухало то в ногах, то в головах, то посередине, отдавая дрожью под грудью. И шуршали, катясь по сосновым доскам, мелкие земляные комочки и крошки.

Дед же напевал – громко, чтобы Сава слышал, – но его пение сложно было разобрать за погребальным шорохом земли:

– Опустевшее днище нетленного мира обвевает печально ветрами потерь, реет белое знамя священного горя и летят с неба гвозди, втыкаясь в кресты…

– Дед, выпусти! – заколотил Сава в крышку. – Нам же Олю вытаск… кивать, а ты м-меня сейчас у… угробишь!..

Он попытался в темноте и тесноте вытереть глаза, но и двигаться, и дышать было тесно, и слезы полились по вискам, теплыми каплями затекая в уши.

– Не угроблю, малой, не ссы, – донеслось сверху. Земля перестала сыпаться. Голос деда звучал глухо, но уже твердо, как бывало в минуты озарения, когда он вел себя нормально. – Мне ж тебя учить надо. Думал позже начать, подождать, пока подрастешь да наиграешься, а тут раз такое… Олюшу вернем – и чую, мне скоро всё. Надо тебе мой пост нести, надо честь блюсти, надо орошать сизым ветром склизкую пустошь надежды…

Сава застучал опять. Слова про пост и «мне скоро всё» затревожили его сердце сильнее, чем чернота и духота. Захотелось кричать и что-нибудь расколотить, но вокруг были только доски. Невыносимо близко, невыносимо тесно.

– Ты вот про землю так и не понял, пиздюк, – проскрипел дед. – Думаешь, деда ёбнулся, а деда мыслит пустоту. И в земле для того самое место. Все боятся земли, потому что в нее покойников прячут. Так их и прячут, чтоб глаза не мозолили. Покойников правильно боятся – а земля-то?! Земля их не боится, на то она и земля, она силу дает и жизнь. В земле столько жизни, что смерть любая в нее уходит и диффундирует, тьфу, ну, растворяется то есть. Один покойник для всей землицы – он как капля в море, да, земля все стерпит, земля не боится покойников. А вот воздух от них портится, наверху смерть с глаз долой не уберешь.

– И зачем ты мне это рассказываешь? И почему в гробу?

– А чтоб ты понял. Жизнь вокруг тебя, в земле и на земле. Травки-листочки там растут, червие копошится, жучки всякие ползают. Земле похую, кто там в ней мертвый лежит.

– А если живой?

– А если живой… Ну, если задуматься, так, выходит, тоже похую.

– Дед, выпусти меня.

Сава понял, что сказал слишком тихо, что сквозь землю и доски не слышно, и вдохнул, чтобы крикнуть, но дед опять заговорил:

– Эх, не быть мне невестой христовой…

– Чьей?.. Тебе ничьей невестой нельзя быть, ты же дед.

– Ну да, если б не было у дедушки хуя, он был бы бабушкой… – Дед хихикнул. Потом помолчал и продолжил задумчиво: – А чьей… Да ничьей уже. Убили того мужика, давно дело было. А потом и батю его. Да с тех пор, в общем-то, и не стало ни «давно», ни «потом»… Все покатилось пиздою побитой под сени прекрасных эпох, под грустную песню немого отродья, под тяжкий сапог обескровленной вечности, под забор, под усталость, подчеркнуто стройной стопой манекенщицы, счастливым галопом безногой кобылки, розовым мясом надежных людей…

– Дед, ты когда меня выпустишь?!

– А вот когда ты поймешь, как мыслить пустоту. В пустоте смерти нет, понял? Все вокруг умирают, в землю прячутся, топи на нас наползают, сутки сокращаются. Небесный хирург скоро срежет своим лазурным скальпелем гнилую черно-гнойную гангрену с мертвых пальцев Бога… Понимаешь? Чтоб смерти не было, нужно, чтоб нечему было умирать. Но поубивать всех не пойдет – потому что тогда смерть будет. Надо свое «я» убить. Вот ты думаешь, почему я дед?

– Потому что ты старый и ёбнутый.

– Это да. А еще у меня имени не бывало отродясь. Как я из мамки вылез, все так и звали: дед. Я уже тогда был старый и ёбнутый.

Повисла пауза. Долгая пауза.

– Вот! – воскликнул дед. – Вот так и делай! Я ж чую, что ты сейчас ни о чем не думаешь! Молодец, Савк, начал чего-то кумекать. Вот этим и занимайся, лежи и не думай. А я пойду посру.

Сава почувствовал над собой шаги, земля немного подвигалась сверху, и все утихло.

– Пиздец… – прошептал он в тишину гроба.

Тишина не ответила. Но в этой тишине и черноте не было даже смерти.

Сколько прошло времени, Сава так и не понял. То ли десять минут, то ли три часа – дед мог срать сколько угодно, однажды он просидел в нужнике двое суток; Сава молился, чтобы это не повторилось прямо сейчас. Потому что дышать становилось все тяжелее, воздух густел, казался горьким и душным.

Над гробом снова послышался топот, а потом – голос деда, и по нему было слышно, что дед успел ужраться вдрабадан.

– А пропади в кутерьме… ык, ух бля, перезрелая сла-ава, да останется… ык-нам злобной болью трава… грохнет гл-г… в землю струей остопизде-ыв-вшее со-олнце…

– Дед, вытащи меня!

Сава забарабанил в крышку. В темноте гроба засверкали серебристые спирали, от нехватки воздуха поплыло в глазах… Точнее, поплыло бы, если бы было чему. Но Сава чувствовал, что неподвижная прямоугольная чернота стала изгибаться, в голове гудело.

– Ну э-эт, да… все… Нехай вытащу гвозди, ык… открою тя на воздуху. – Дед повозился сверху. Потом досадливо крякнул: – Ех, бляха-муха, а… ык… а куды я пассатижи задевал…

И ушел.

Сава взвыл и, как только воздух в легких закончился, снова отключился.

Очнулся он от кисло-гнильной вони, пропитавшей вообще все. Судорожно вдохнул, глотая жадно воздух – прохладный, вечерний, но до сих пор смердящий сивухой и помоями. Казалось, все во рту пропиталось этой вонью; Сава перевернулся и на карачках долго сплевывал вязкую затхлую жижу, кашляя до рвотных судорог.

– Я тебе, Савк, дыхание сделал. Ето, как его, искусное, – сказал дед, скребя черным ногтем уголок приоткрытого рта, с которого сбегала желтоватая слюна. – Получилось, гля-ка.

Савка с трудом сел, превозмогая тошноту. Посмотрел на раскрытый гроб в яме, на деда, запустившего руку в карман. На всякий случай отодвинулся, волоча зад по траве.

Болело изрезанное предплечье. Хорошо хоть дед перевязал его, прежде чем устраивать Саве похороны. Тряпица выглядела сухой и почти чистой, но под ней пульсировали жгучим тяжелым зудом густо наштрихованные порезы.

– Пойдем, малой. Объясню кой-чего, – бросил дед и легко поднялся на ноги.

Они сели за стол, дед подтащил к себе поближе чугунок с картошкой, поставил рядом жестяную миску. Стал жрать и, жуя, говорить:

– Мы умираем, Савк. Все мы.