Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

«А Оля все не стучит, – думал Сава, снова кусая подушку и смаргивая слезы. – И не застучит».

Спустя час, когда послышался храп, Сава осторожно встал. Ковыляя осторожно, добрался до кухни, где на топчане у стола спал дед. На столе лежали ножницы, которыми он зачем-то днем ранее резал волосы, еще пытаясь убедить Саву, будто Олю можно вернуть.

Жидкие седые волосы раскинулись на подушке одуванчиковым пушком. Дед храпел, раскрыв рот, кадык его в серой щетине дергался в такт дыханию. Сава занес ножницы дрожащей рукой. На изрезанном предплечье выступила сукровица.

Казалось, дед сейчас перехватит руку и вонзит ножницы Саве в глаз. Было страшно. Лишь взмахнуть и пробить шею этой сумасшедшей твари… Но этот простой короткий взмах все никак не давался.

Страдания.

Страдания ради сестры.

Или ради пустоты?

Дед просто хотел воспитать преемника. Ведь он сам, может быть, прошел через эти пытки и потому сломался. Потому теперь себя так ведет, потому безумие съело его разум.

Или пустота, которая отгоняет смерть?

Нет. Дед просто свихнулся. Он убил Олю, чтобы Сава научился пустоте.

Пальцы сводило судорогой. Сава глубоко вдохнул. И ударил.

Еще раз. Еще.

Острие ножниц вспарывало шею деда. Дед дергался, открыв глаза, хрипя и кашляя, молотя по воздуху руками, – но сила утекла из них вместе с кровью. Или пустотой? Смерть одолела это старое сморщенное тело.

Перед Савой в ореоле красно-серебристого пуха лежал обычный мертвец. Очередной.

Пнув тело, Сава бросил ножницы и кинулся прочь из избы. Олю не вернуть – он не хотел даже открывать подвал. Был уверен, что найдет сестру уже отекшей и потемневшей, увидит ее скользкую кожу и вздувшийся живот – все как у других мертвецов, которых он видел в деревне за минувшие годы.

Он бежал.

Бежал от деда, от сестры, от бревен и грибов, от лаптей и закруток, от маток, от болотного мяса, от смерти и воскрешения, от жизни, от пустоты, от чернеющих Божьих гангрен, от отчаяния, от любви, от бессилия, от славных лучиков хладной луны, от всесильной землицы, от дранки, от ножиков, чугунков и рассветов…

Бежал, задыхаясь, по запретной тропинке, по нехоженой стезе, по границе болота, по дороге на небо, по кочкам из мяса, по праху эпох, по пеплу историй, по лужам и розовым камышам, по…

…воющим ямам.

Землю встряхнуло под ногой Савы, в уши ударил визг.

На полдороге к лесу посреди тропинки разверзлась зубастая воронка. Жадно чавкала багровая гортань на самом ее дне, поедая траву, землю, глину, ноги Савы, колени, бедра, живот, плечи, голову. Последний раз она чавкнула, когда в ней скрылась кровоточащая воспаленными порезами рука.

Саву давило, сжимало, крутило; ныли кости, горели порезы и ссадины, жгло порезы на голой голове. Он кричал, срывая глотку, хватал ртом удушливую тьму и снова пытался кричать, но из горла исходил только сиплый шепот.

Вспышка.

Голубой, васильковый свет.

Два глаза – яркие, как утреннее небо. Как надежда. Как жизнь.

Сава замер. Затхлая пенистая тьма сползала по его телу, откатилась от его ног, упряталась за груды трупов. Среди сплетенных серовато-желтых рук и ног, вздувшихся тел и провалившихся щек, поверх мертвячьей свалки, усеянной зубами, лежала Оля. Обнаженная, светлая. С острыми маленькими грудями, похожими на два кукиша.

– Ну как тебе здесь? – спросила Оля, всплеснув руками.

В мягком сумеречном свете, льющемся отовсюду сразу, блеснули тонкие золотистые волоски у нее под мышками.

Саву передернуло. Вокруг был ад. Зубы жевали тела, кровь брызгала и собиралась обратно в плоть, желтые острые резцы в земле и небе мололи мясо, меж них сочился желтый гной.

За горой мертвецов возвышалась другая, еще выше; за ней – еще выше. Тела подпирали небо, сквозь них струилась бордово-зеленая жижа, обтекая горы, собираясь в реки гноя и крови, подернутые маслянистой пленкой. Проплывали по рекам трупики птиц, под ногами шуршал крупный песок – приглядевшись, Сава понял, что это сваленные в единую массу дохлые мухи, они мелко хрупкали под подошвами, когда он переминался с ноги на ногу.

– Дед не врал? – спросил он вместо ответа. – Такая она – смерть?

– Да, – улыбнулась Оля, глядя сквозь него. – Он не врал и о том, что жизнь – это вовсе не отсутствие смерти.

– Как же это? Все, что не жизнь, то смерть.

– Нет. Смерть – это итог. Смысл. Чтобы такой ад возник, все это, – Оля царственно обвела рукой омерзительный пейзаж, – должно было умереть. Вот и выходит, что смерть можно познать лишь в сравнении с жизнью. Поэтому мы все мучаемся. Мы хотим вечности. А не ада из говна и мяса. А вечность – она холодная. Она пустая. Вот космос. Ты знаешь про космос?

– Ну, дед что-то рассказывал… Мол, звезды там, планеты… Но там жизни нет.

– И смерти тоже! – захохотала Оля. – Созвездия, кометы, туманности – красота неописуемая. Вот эта бы красота вечно существовала. В ней бы время не кончалось. А что жизни в ней нет – так это не смерть. Чтобы сказать, что планеты безжизненны, нужно знать, что такое жизнь. Есть такая птичка – малиновка. У нее в мозгу есть магнитный компас. Знаешь, что это?

– Ну, он на север указывал раньше. Когда, видимо, время еще шло.

– Да-да. И эта птичка всегда знала, где север. У нее чуйка. У тебя такой чуйки нет – ну, так ты же не страдаешь от этого. Так и с жизнью. Где ее не было никогда, там о ней и скорбеть некому. А где жизнь зародилась, там рано или поздно и шкафчик рухнет.

– Оля, я умер? – робко спросил Сава.

– Ты? Не думаю. Но главное – ты убил деда. Мы до него добраться не могли.

– Вы? Кто?

– Мертвые! – рявкнула Оля. – Мы, мертвые, помним о вас! Вы о нас забываете, а мы – нет! Все это время! Нас стало так много, что мы сломали время, дед тебе объяснял! Не осталось ничего, даже пирамиды рассыпались. И все когда-то жившие скопились здесь и помнят! В этом аду мы можем только вспоминать. Вот и я вспоминаю. Паучков этих на печке, луковую шелуху. Тебя.

Сава почувствовал, как вязнут ноги в зыбучей массе мух, как подступает к ноздрям запах гнили и почему-то застарелого пота. Мертвецы под Олей зашевелились. Сава пробормотал:

– Но мы тоже вас помним.

– Да. Какое-то время. У тех, кто ушел, остается одна надежда – что кому-то в том мире сердце согрели. А кому нечего вспоминать, тем и больнее. Намного. – Оля прикрыла глаза, свет стал тише. – Только в конце все равно пустота и мрак. Дети вспомнят. Внуки могилку приберут. А потом – чернота и гнильный ад. Никого не будет. И ничего.

Сава тряхнул ступнями,