Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Если ритуал работает, почему мир не знает об этом?

– Ты видела сайт? – Губы Анжелы скривились в саркастической ухмылке. – Кто поверит тому, что там написано?

Полутемный, без единого деревца проулок пах кошачьей мочой. Мрачные здания нависали монолитами над Мариной: уродливые инсулы с вздувшимися венами труб и опухолями кондиционеров. Здесь, неподалеку от прекрасного фонтана Треви, не было ни души. Каблуки Марины цокали о брусчатку. Она спешила мимо свалки картонных коробок, припаркованных скутеров и дверей, испещренных граффити и залепленных объявлениями. Истерично мигала вывеска над запертым мини-маркетом. Ее цвет…

Марина остановилась и произнесла это слово. Собиралась произнести. Но вместо прилагательного – на русском, на итальянском – изо рта хлынул шум, который не способны произвести голосовые связки человека. Выкрученный на максимум звук сыплющегося песка, телевизионных помех, воющего в кронах ветра и ломаемых костей.

Марина закрыла рот, щелкнув зубами. Волоски встали дыбом на шее и предплечьях. Она лопатками, позвоночником, загривком ощутила чей-то взгляд и обернулась. В конце переулка, где сумерки были гуще, вырисовывалась высокая черная фигура; ее голова казалась сгнившей луковицей, от которой жаркий ветер отрывал шелуху. У Марины сперло дыхание. В этот миг включились, прогоняя морок, фонари, и неправдоподобный силуэт сгинул или забился в щели старого Рима, который и сам был окаменевшим и окостеневшим мороком. Марина поспешила домой.

– Ты говоришь по-итальянски лучше, чем итальянцы! Никакого акцента и потрясающий словарный запас. Как долго ты его учила?

– С детства, – соврала Марина.

Франко, плечистый, кудрявый, загорелый, деликатно взял ее под локоть, чтобы перевести через дорогу. Лавина туристов перла в сторону Пантеона.

Марина ела мороженое из рожка и чувствовала себя превосходно. За целую жизнь у нее не было столько свиданий, сколько за последние полгода. Никаких выходцев из союзных республик, исключительно итальянцы. Среди них фотограф Франко получал от Марины высший балл. Галантный, симпатичный, холостой, при деньгах. И целуется замечательно. Пришло время узнать, каков он в постели.

Марина лизнула сливочное мороженое. Отвинтившаяся бусина пирсинга покатилась к десне. Марина запаниковала, врезалась в Франко, выронила вафельный рожок.

– Что случилось, милая?

Марина замычала нечленораздельно, отвернулась и выплюнула на ладонь серьгу-банан и отпавший шарик. Выдохнула облегченно – не проглотила.

– Все хорошо…

Не хотелось совать в рот грязные пальцы и вставлять серьгу обратно в язык. Сделает это дома, правила позволяют. Марина бережно соединила бусину со штангой и спрятала пирсинг в кошелек.

– О чем мы болтали?

– О твоих языковых талантах.

– Языковые таланты… – Марина улыбнулась. – Давай прокатимся.

Они взялись за руки и запрыгнули в переполненный автобус. Марина положила голову на грудь Франко, обняла его за талию. Автобус увязал в пробках и полз мимо древних статуй, разрушенных акведуков и роскошных дворцов. Избыточная красота Рима пьянила. Пассажиры, протискиваясь к дверям, толкали Марину. Чернокожего юношу, пахнущего арбузом, прижало к ее спине. Автобус причалил к остановке, юношу унесло человеческим потоком. Спустя минут пять Франко что-то спросил, но Марина не поняла ни слова.

Он повторил, гладя ее по волосам. Бессмысленный набор из слогов, тарабарщина.

Марина подняла глаза. Сердце пропустило удар. Губы Франко шевелились, он вопросительно смотрел на побледневшую Марину.

Она открыла рот, чтобы сказать «нет». Горлом хлынул оглушительный шум, словно у Марины в утробе разыгралось торнадо. Словно там склеп, и заплесневелые пальцы неустанно перебирают похищенные из могил сокровища. Франко отпрянул. Пассажиры стали оглядываться и отступать от источника нечеловеческого воя, смешанного с шорохом и треском. Марина прикусила язык – язык без пирсинга – и впилась пальцами в сумочку того цвета, который она принесла в жертву Ронове. Сумочка оказалась открыта, а кошелек пропал.

Франко что-то спрашивал, спрашивал, спрашивал. Чужой язык ввинчивался в уши дрелью, причиняя головную боль. Автобус остановился, отворилась дверь. Марина вылетела из салона и побежала по тротуару, с ужасом глядя на вывески и не представляя, как читаются эти иероглифы. А достав мобильник, она разрыдалась, ибо все входящие и все исходящие сообщения были написаны на неизвестном ей языке литерами незнакомого алфавита.

Дотемна Марина рылась в урнах и ползала на четвереньках в закоулках близ остановки, на которой вышел карманник. Тщетно надеялась, что он забрал евро и выкинул кошелек вместе с пирсингом. У нее не было ни денег, ни слов, чтобы купить новую сережку, но дома лежали игла и нитки. Она опять проведет ритуал и вернет себе голос.

Пугаясь людей, из чьих ртов вытекала комковатая бессмыслица, мысленно считая станции метро, Марина добралась до площади Болонья и понеслась по Виале делле Провинце. Свернула в продолговатый пустынный двор, образованный тремя высотками светло-коричневого цвета. Здание в глубине поуже, боковые – отвесные скалы в царапинах и выбоинах. Деревья шелестели кронами. Марина подбежала к четырехугольной колонне из толстого стекла и стали, внутри которой был вынесенный за пределы высотки лифт. Колонна соединялась с домом мостками на уровне каждого из этажей.

Марина выхватила связку ключей. Руки не повиновались, ключ скребся о металл. Наконец удалось вставить его в скважину и разблокировать лифт. Дверцы разъехались, Марина ввалилась в кабину, обливаясь холодным потом. Ткнула пальцем в кнопку восьмого этажа и уставилась на свое отражение. В тусклом свете желтоватой лампы она напомнила себе мумию, забальзамированного монаха-капуцина, извлеченного из римских катакомб на потеху толпе.

Кабину тряхнуло. Панический галоп мыслей обратился в ослепительный взрыв внутри черепной коробки. Мысли распались, лишились связности, образы просыпались песком.

Больше не могла

красное

Думать

Не

Знала на каком

in che lingua

mi chiamo

Ронове

Мой язык

Мой

красный язык

Свист и клекот исторг распахнувшийся bocca обезумевшие от страха occhi сместились по поверхности грязного specchio дабы узреть diavolo incarnato черное волокнистое жмущееся к ее виску лоснящееся ластящееся голодное

Марина повернула крича и немыслимый поместил ледяной свой в ее обессловленный и забрал с корнем язык а раз больше не было языка лифт пустой и красный взбирался вверх без персонажей просто лифт в Риме где ночью много пустых лифтов.

Тварь № 9. Мирон Высота. Балаган, или Суждения о драматургии в Синайской пустыне

Вся эта страсть к изображению ужасов —

от недостатка простой, ясной веры в сердце.

Зачем вглядываться в эти бездны,

когда есть нравственный закон внутри.

Солнце здесь напоминает большую и растаявшую шоколадную конфету. Так подумалось Софи. Растеклось дрожащим маревом по небу. Размазалось. В глазах темнеет, и некуда от него деться, от этого клятого солнца.

И все вокруг было как растаявшая конфета – липким и загорелым до черноты.

Стон сам собой вырвался у Софи из груди. Да такой стон, что жалко терять его вот так просто.

Кружили голову сладкие ароматы – острых пряностей, маслянистых благовоний, солдатского пота, гнилой рыбы, перезрелых фруктов, вонючего южного моря. Тягучие такие ароматы – они слоями лежали в жирном и влажном воздухе.

Да и