Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

даже размечтался. Перво дело мастера Петра Николаича бы шкурку натянуть. Важным таким пройтись, и все к тебе прислушиваются, все перед тобой на цырлах бегают. Особенно Софи. Та не только бегает, все в койку норовит. Маленькая, глазастая, угловатая, а столько огня в ней. Видал Прошка всяких дам, и голыми видал, грудастых и жопастых, да вот только от Софи у него все трепетало. Жаль, Прошке ничего не перепадет – сиди в углу, слюну пуская. А вот если бы…

Впереди орали и толпились.

Прошка протолкнулся сквозь потные тела. Он юркий, умело пролез. Ишь ты – опять мамлюки кого-то прирезали. Зубы скалятся, а на белом лице кровь загустела, пылью напиталась, черной стала. Бабу зарезали. Кажись, видал ее Прошка раньше. Много этой шелупони по кабакам солдатским вьется.

Присел Прошка на корточки, взял в руки прядь желтых волос, пустил между пальцами.

Какой-то солдат замахнулся на него прикладом. Прошка резво нырнул обратно в толпу, а вынырнул – ищи его. Прядка только в руке осталась. В карман спрятал.

А на другой улочке – два жонглера. Рожи белилами извозюканы. На этих Прошка навидался уже, дальше пошел, локон на палец наматывает. Тут маркитантки собачатся – тоже интересно. Остановился послушать, а его из переулка за плечо – цап!

«Мамлюки!» – первая мысль. Прошка замычал, у нехристей, кто-то ему сказал, не принято убогих обижать. Обернулся, обмер. Прямо перед ним стоял диявол в собственном обличии. Черный, рогатый, во рту угли полыхают. Пальцами так сжал, что не вырвешься, а через пальцы холод до самого живота пробирает, а на самих пальцах когти.

– О-хо-хо-хо-хо! – захохотал диявол и сунул Прошке в руки картонную карточку.

А потом отпустил и смешно запрыгал по проулку – ноги во все стороны, сзади волосатый хвостик.

Прошка бегом к своим на квартиры. Это ж надо такого страху натерпеться! Чего только не привидится посередь зноя!

В ихних комнатах наткнулся сразу на нового члена труппы – Петр Николаич откуда-то притащил. Длинный, лысый, а грабки такие – только доски ломать. Месье Лоран. Ох и лютая у него куколка! Такое он с ней вытворяет! А говорит как? На разные голоса!

Прошка перед месье гыкал, руками махал, рожи корчил – свою пантомиму показывал, дескать, целый диявол по переулкам этим проклятым ходит. Рога вот такенные. И хвост.

Месье Лоран понял, зевнул и сказал:

– Никакого дьявола не существует, а если бы он и был, то был бы похож на европейца.

Тогда Прошка про карточку вспомнил, вытащил ее и сунул под нос непонятливому французу.

– Этьен Робер. Фантасмагория, – склонившись, прочел тот.

Лысый череп, туго обтянутый кожей, блестел крупными каплями пота, и Прошке показалось, что вот этому черепу-то рога чудо бы как пошли.

4

– Истина и добродетель – подруги искусства. Хотите быть автором? Хотите быть критиком? Станьте сначала добродетельным человеком!

Софи прыснула в платочек. Робер, сухой и длинный, раскорячившись пауком, стоял между палатками. Руки воздеты вверх, на голове – выцветший на солнце рыжий цилиндр.

«Ну, циркуль, истинно циркуль», – подумала Софи и снова не удержалась. Хихикнула уже в голос.

Робер услышал, выпучил на нее глаза и что-то заковыристое прокартавил себе под нос.

– Ерунда! – отмахнулся Пьер.

Привстал с тюфяка, вытянул руку, набрал полную грудь воздуха, но сказал только «ой», охнул, ахнул, схватился за живот и побежал, на ходу стягивая штаны…

Армия, прущая через выжженные земли, воняла дерьмом, будто вол. Попросту говоря, одной рукой держала саблю, а другой придерживала рейтузы. На привале шаг в сторону – и ты в окружении голых задов. Слабость кишечника объединила армейских с гражданскими.

А вот организм Софи проявил какие-то удивительные приспособленческие метаморфозы. Все ей было нипочем. Она крутила скоротечные романы, то с адъютантом самого маленького капрала, то с седоусым кавалерийским полковником, то с юным необстрелянным новобранцем. И это еще не считая гражданских – толпа ученых мужей со всего света шла вместе с армией на Яффу. Буонапарте, как ветхозаветный Моисей, вел их через синайские пески.

Когда налетали отряды бешеных мамлюков, армия ощетинивалась штыками, внутрь каре загоняли гражданских. Было волнительно, и Софи в такие моменты ощущала томительно-сладкое чувство предвкушения. А однажды, когда шальная пуля выбила глаз какому-то астроному рядом, Софи вмиг оказалась на вершине блаженства. Счастье струилось по ляжкам, и она почти обмерла, хорошо хоть, Прошка обхватил ее своими крепкими длинными ручками – не дал упасть. Мал, чертенок, да удал. А как он на нее смотрел! Как будто ел.

Софи, падкая на мужчин, вдруг вошла в абсолютное неистовство. Кровь, жара, блуд, смерть, дерьмо, непонятный Восток с его запахами сладости и тления, и сама их жизнь, словно выставленная напоказ, – все это было как сказка. Восточная сказка. Морок. Морок этот вошел в нее, как солнечный удар, влез через ноздри, через пальцы, взгляды, языки, члены десятков одуревших от этого страшного места мужчин.

Софи чувствовала себя то Гекатой, то Офелией, то чертовой ведьмой. Роли, сыгранные и натянутые одна поверх другой, мешались в единое…

Месье Лоран, животноподобный зубодер, ловил ее в темноте палатки, когда она возвращалась, мокрая от любовных соков, с адово бьющимся сердцем, с глазами, полными слез.

Уверенной рукой Лоран срывал с нее одежду, клал на скамью. Его сильные руки сжимали ее тело, лепили из него площадку для будущего действа – помост.

«Мое тело – сцена!» Так думала Софи, растворяясь в живительной неге, распадаясь на миллиарды частичек, а потом приходила она. Кукла. Истинный ее хозяин, ночной мучитель. Кукла танцевала на ней пляску насилия.

– Перфоманс… – бормотал зубодер Лоран.

– Грязная шлюха! – верещала кукла.

– Я не шлюха… – шептала опьяненная болью и страхом Софи. – Я – сцена!

А потом кукла входила в нее. И мир останавливался.

Как-то раз Софи, пребывая в утреннем похмелье, когда разум являет нам все произошедшее ночью в монструозном, честном свете, пожаловалась Петру. Тот отмахнулся, пробурчал что-то непонятное:

– В моменты кульминационного представления жизнь перетекает в перфоманс, и не отличить.

Софи сходила с ума. И неожиданно была этому рада.

5

Сидя за пригорком со спущенными штанами, Пьер чувствовал, что поймал удачу за хвост. Наконец-то все сошлось. И даже больше!

Зубодер Лоран с его куклой Гиньоль – находка! Сам мэтр Робер – истинная фортуна! Его, Петра, собственные нереализованные таланты, идеи, проекты – ого-го! Все это надо использовать! Только с умом. Скатать в единый клубок, скрепить, склеить, поймать озарение. Да, нужно озарение! Кишки свело спазмом, и Пьер застонал.

Он поднял глаза и увидел прямо перед собой фигуру в темном – голова замотана, глаз не видно, в руках кривая сабля. Во второй руке веревка, а там что-то невообразимое – то ли собака, то ли макака. Существо на веревке вдруг встало на задние лапы, и оказалось, что ростом оно с человека, да и вообще это человек,