Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

того порхавшая, как бабочка, тут и там, с мужчины на мужчину, в последние дни впала в оцепенение. Что было, по мнению Пьера, еще хуже. В постановке ей отводилась ведущая роль. Для этого был заготовлен огромный чан, который предполагалось наполнить до краев кровью. Чьей, Пьер еще не решил.

Прошка нашел Софи лежащей в ящике зубодера Лорана. Голой и смотрящей в никуда. К ее запястьям и щиколоткам были привязаны толстые красные нити. Концы нитей змейками извивались на впалом животе.

Прошка зачарованно замер на месте. Осторожно потрогал рукой щеку, острый подбородок. Взял одну из ниточек, поднял. Следом приподнялась безвольная рука. Натянул другую ниточку, и вторая рука поднялась. Он поиграл ниточками-руками и отпустил. Руки стукнулись о деревянные борта ящика. Такая Софи Прошке не понравилась. Он помнил ее живой и зажигательной, верткой, как змея, веселой и непредсказуемой, как скоморох.

Прошка размахнулся и ударил актрису ладонью по щеке.

Хлесть!

Софи хихикнула. Взгляд ее был все так же устремлен куда-то в пространство.

Хлесть!

Хи-хи.

Хлесть!

Хи-хи.

Тогда он наклонился и поцеловал Софи в пылающую щеку.

Она резко села, и парень едва успел отпрыгнуть.

– Сдурел, Прошка? – Софи остервенело терла лицо. – А если я тебе так заеду?

Он набычился и жестами показал: зовут, мол, тебя.

– А где я, позвольте, возьму вам туман? Где?! – прорезал тьму далекий и визгливый голос месье Робера.

– А вот вы и придумайте где! Кто из нас художник сцены? – прокричал в ответ Пьер.

Софи выпрыгнула из ящика, сорвала красные ниточки, натянула какой-то бесформенный балахон и ушла в сторону Пьера, теперь что-то упоенно вопящего в темноте.

Прошка внимательно осмотрел ящик, в котором она лежала, – огромный, сколоченный из грубо отесанных досок. Именно на нем зубодер показывал свои кукольные представления. В углу ящика теснилась чернота. Послышалось сдавленное покашливание. В отблеске лунного света появилась широкая деревянная ладонь с неряшливо вырезанными пальцами. Прошка что было сил захлопнул крышку.

И тут ему на плечо легла тяжелая рука:

– Нравится?

Прошка замер.

– Да ты не бойся. – Крупная фигура выбралась из темноты. Зубодер Лоран с легкой улыбочкой посматривал на Прошку. Глаза его блестели во тьме, как две маслины. – Открой крышку.

Прошка покачал головой.

Тогда зубодер сам сдвинул крышку, но совсем чуть-чуть. Внутри ящика что-то загремело, и послышался скрипучий голос:

– А кто это тут у нас? А кто это?

В щели ящика показался круглый неживой глаз. Прошка хотел бы бежать, но ноги приросли к полу. Зубодер хлопнул крышкой.

– Вкуснотища! Вкуснотища! – заорал скрипучий голос внутри ящика, и крышка начала подниматься.

Зубодер уселся на ящик сверху, да еще и наподдал по деревянному боку каблуком.

– Уф! Зараза! – Он достал из кармана большой платок и отер лысый череп. – Редкостного голода тварь.

Прошка стоял и только хлопал глазами – пошевелиться он почему-то не мог. А зубодер вытащил малюсенькую трубочку, раскурил и принялся рассказывать:

– Папашу своего я не знал. Мать моя жила с одним армейским капелланом, но все говорили, что я не от него. Оно и понятно – я крупный сразу был, что твой бык. А капеллановы детки, мои братья и сестры, все как на подбор мелкие, тощие, в одно место дунь, и голова отлетит. Ну, это меня не особо заботило лет до четырнадцати, я уже тогда стал подрабатывать в кузнице, но к металлу сердце у меня не лежало. Влекли меня девки, драки и пьянство. Говорили, что прямая дорога мне на флот. Но туда я тоже не хотел. И вот однажды в нашу деревню забрел бродячий театрик один. Фокусы, акробаты, дешевенькие пантомимы и совсем уж бездарные пьески. Но это я сейчас знаю, что бездарные. А тогда…

Зубодер затянулся и закатил глаза. Их белки ярко и безумно светились в темноте. Дым долетел до Прошки – сладкий и теплый.

– Это было сродни откровению. Меня как будто ударили по голове дубиной. Все пошло в туман, и в этом тумане вдруг расцвел чудный новый мир. Волшебный мир. Мир, в котором можно было стать кем угодно. Хочешь – королем, хочешь – палачом. И любить кого хочешь. И ненавидеть. Свою нить судьбы, находясь на подмостках, перед сотнями глаз, ты плел сам. И я бросил все и ушел с ними. Приняли как родного. Работал на них – выносил помои, колотил декорации, ломал носы пьяным зевакам, тем, кто распускал руки и языки, собирал деньги. Я стал всем в труппе. Только вот на подмостки я никак не мог попасть. Стоило только нацепить на себя костюм и сделать шаг – меня прошибал холодный пот, колени тряслись, язык вставал колом.

В Прошку полетела новая порция дыма.

– Была там одна девушка. Клюдо ее звали. Сущий ангел на рожицу, голосок, что твой колокольчик, а душа чернее ночи. Все ее боялись, да и говорили про нее всякое. Говорили, что она давно могла бы уйти из театра – потому что богата, как вельможа. Что на самом деле ей триста лет, а при этом она выглядит юной девой. Никто не помнил, как она появилась в театре, но даже самые старые члены труппы утверждали, что, когда они пришли, Клюдо уже была. Иначе как ведьмой ее не звали, за глаза, понятное дело. Говорили, что сжила она со свету немало людей. Стариков и юнцов, богатеев и нищих. Я был в нее влюблен, как безумный делался от одного только звука ее голоса. Ну и она вертела мной как хотела.

Зубодер замолчал. В крышку ящика кто-то ожесточенно застучал. Лоран наподдал по ящику каблуком еще раз.

– Как-то мы остановились в одном городке. Представление на главной площади. А мимо как раз проезжал один виконт. Или граф. Черт его разберет. С сыном примерно моего возраста – тоненький, златокудрый, ну, сущий ангелок. Прям, можно сказать, вылитый братец нашей Клюдо. И графчик как увидел ее, так и пропал. Щеки горят, глаза блестят. Старый граф даже к нам в шатер пришел после представления, а молодой графчик вокруг нашей Клюдо все трется. Я в ярости кулаки кусаю, а поделать ничего не могу. Ну и Клюдо свой невинный хвостик распушила – вся такая конфетка. А как графья ушли, так зовет меня в уголок. «Есть у меня к тебе просьба одна. Выполнишь – твоей стану. У меня шкура ходит, что хошь, – говорит, – сделаю». Упросила она меня уломать молодого графа и привести его ночью на одну поляну в лесу, около старого кладбища. Я просьбу выполнил, изыскал способ молодому графу сказать, что на свидание его зовут, а я провожу. Сам думаю, грешным делом: не прибить ли его по дороге?

В ящике затихли. Трубочка зубодера погасла, и теперь он вдыхал воздух с неприятным свистом.

– Пришли, значит, на поляну. А Клюдо при мне вспорола