Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Пардон, – сказал Пьер, застегивая штаны.

Существо тявкнуло и ткнуло в него кривым пальцем. И только сейчас Пьер вдруг испугался, и не странного человекозверя, а хозяина, замотанного в темные тряпки, и его сабли. Из природной деликатности, на свой страх и риск Пьер отошел как можно дальше от лагеря и вот на тебе – напоролся на чужака.

«Лучше саблей, – подумал Пьер. – Если возьмут в плен – сварят в кипящем масле или еще чего похуже». Он сделал шаг назад и поскользнулся на куче своих испражнений. Сабля взлетела в воздух, человекозверь тявкнул. Пьер взметнул руку, заслоняясь. Погибать, лежа в собственном дерьме, – что за насмешка!

Грянул выстрел.

Когда Пьер открыл глаза, загорелые, сами уже неотличимые от мамлюков усатые гренадеры ворочали труп, рыскали по карманам. Человекозверь растянулся на песке и повизгивал – его кололи штыком. На Пьера внимания не обращали.

Один коренастый гренадер достал нож и присел рядом с трупом, срывая ткань.

– Охота тебе нож кровавить, – произнес другой гренадер. – Вон, саблей евонной.

– И то верно, – согласился первый, поднялся, взял в руки саблю, покрутил, примерился и с размаху ударил по трупу, что дрова рубил.

– Кретин! – сказал советчик, доставая трубочку. – Кто ж так рубит?

– Сам знаю! – огрызнулся первый. Утер ладонью кровавые, смешанные с потом брызги с лица и снова рубанул.

Пьер смотрел, как на его глазах разделывают человека, по-свойски, неторопливо, даже как-то без удовольствия. Он слушал похрустывание костей, старательное пыхтение гренадера. До него долетал слабый табачный запах из солдатской трубочки. На ладонях у Пьера ссыхалась корка от собственного дерьма.

Зажатый со всех сторон человекозверь рычал и бросался на других гренадеров – таких же коренастых, загорелых, усатых, как и первые двое. Его гоняли штыками и посмеивались.

– Экая обезьяна, может, к нам ее, в полковой бордель?

– Так это мужик! Видал, какое у него хозяйство?!

– Чучело можно набить, я там одного очкастого знаю, страсть как чучела собирает.

– С таким хозяйством его нашей майорше, заместо мужа!

– Стойте! – закричал Пьер. – Я куплю его у вас!

Сделку заключили быстро, хотя жестокая забава, казалось, интересовала гренадеров больше, чем франки. Пьер пригласил их на представление, красочно расписав постановку, которую пока придумал только в общих чертах.

– Кукольник? Это который зубодер? – переспросил один из гренадеров и почесал щеку.

– К кукольнику пойдем, – закивали остальные. – Гиньоль у него знатный зверюга. Помнишь, как он генеральшу отодрал?

Гренадеры загоготали и потопали в сторону лагеря. Пьер осторожно потянул за веревку. Человекозверь нюхал землю, где только что произошла разделка мамлюка, а потом осторожно лизнул песок. Странно, но вся кровь уже всосалась в землю. Как и не было ее.

Из кусков тел гренадеры составили пирамидку вокруг заостренного колышка, а на сам колышек насадили голову. Показалась она, голова эта, почему-то Пьеру совсем ненастоящей.

Он снова дернул за веревку – а ну как человекозверь не пойдет за ним? Но тот послушно заковылял рядом. Вместе они пошли следом за солдатами на шум стоянки.

От запаха нечистот кружилась голова. В пылающем мареве дрожал, колыхался палаточный лагерь французов, как будто повисший между бездонным небом и выжженной землей.

– Это гутии, истинно вам говорю, существа, что не знают запретов! Поведением – люди, разумом – собаки, обликом же – настоящие обезьяны!

Такого диковинного обезьяна Прошка еще не видал. Ростом с него, заросший бурыми волосами. Даже морда вон вся поросла.

Обезьян сидел на корточках, посматривал вокруг скорее с интересом, чем со страхом.

– Приспособим под представление, – не поднимая головы от бумаг, пробормотал Пьер.

Он что-то корябал пером на листе. Лицо и пальцы его были в чернильных пятнах.

– Гутии, – снова повторил месье Робер. – Мы только начинаем открывать для себя Восток. Помяните мое слово: если маленький генерал прикажет идти в Индию, нас впереди ждет много чудес.

Обезьян скакнул в сторону, насколько ему позволила веревка, и лизнул голую руку Софи. Та с удовольствием запустила пальцы в его шерсть. Обезьян заурчал и принялся лизать руку с еще большим напором.

– Фу, Софи, – поморщился Пьер. – С вами происходят удивительные метаморфозы в последнее время. Скажу больше, вы меня пугаете.

Софи вместо ответа опустилась перед обезьяном на колени и чуть ли не заключила того в объятия.

– Тьфу! – сказал месье Робер. – Для театра это слишком. Можете пока показывать его желающим хоть за сантим. И то польза.

Пьер с ужасом уставился на Софи и обезьяна, катающихся по дощатому полу, счастливо пыхтящих и повизгивающих. Туника, которую, подражая древнегреческим гетерам, вдруг стала носить Софи, и без того короткая, задралась и распахнулась до неприличия.

– Боже… – промямлил Пьер. – Прошка! Уведи эту тварь отсюда!

Но Прошка уже сбежал из душной, пропахшей псиной комнаты, поэтому окрик его не застал. Не услышал он и уточнения месье Робера: а какую, собственно, тварь из двух имеет в виду Пьер?

Яффа – крутая, пенящаяся, блестящая на солнце, вымазанная белым и желтым, – нагая и доступная Яффа раскинулась перед Прошкой.

Он пробежал ее вдоль и поперек, хватая на бегу запахи, солнечные блики, гортанные крики чаек и местных торгашей, звон металла о камень, синие мундиры. И наконец, наполненный необъяснимым восторгом, вырвался к морю.

На горизонте одна синяя полоса сливалась с другой, и казалось, что мир – это шар, а сам Прошка внутри этого шара.

Песок и линия прибоя оказались запружены людьми и шумом. «Пленные османы», – присмотрелся Прошка. Сколько их тут? Тысяча, три? Османов было так много, что они заполонили собой все пространство. Сидели, стояли, лежали. Разноцветные, расхристанные. Кто-то размахивал руками. Впереди с важным видом стояли ихние офицеры или еще какие-то знатные люди. С пузьями и бородами. Все, конечно, без оружия.

За спинами пленных ревело море. А прямо перед ними выстроилось с десяток шеренг французских гренадеров – все во фрунт, с примкнутыми к ружьям штыками. Поодаль гарцевали драгуны. Катили орудия.

Прошке стало интересно, и он расположился на крыше одного из домиков, лепившихся к скале над бухтой. Лег животом на согретый солнцем камень. Рядом с ним залегли чернявые мальчишки из местных.

Установили орудия. Затрещали барабаны. Толпа османов зашевелилась – передние вскочили, отпрянули, а задние, наоборот, ломанулись вперед, выглядывая из-за спин и голов: что же там происходит?

Орудие вдруг пыхнуло огнем, как если бы это был сказочный зверь из преисподней, и все вокруг заволокло белым дымом, а потом затрещали ружья. И толпа османов уже в едином порыве кинулась назад, оставляя на песке недвижимые фигуры. Гренадеры делали залп, шагали новые шеренги, и снова следовал залп. Французы накатывали волнами, делая выстрел за выстрелом.

Многие османы, давя и сминая друг друга, бросились навстречу бушующим водам, но их кидало обратно на камни. Людское месиво, подгоняемое ружейным огнем, бурлило, пыжилось и, наконец, обрушилось в море, закипело, как варево в котелке. Залп!

Тех немногих, что просочились вдоль берега, встречали драгуны.

Прошка жадно ловил