Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Вдруг закричали в самое ухо, и разобрала она только стремительное «Vite!».

А дальше как прорвало мешок с зерном: посыпалась многоголосица, покатилась по рядам, разбрасывая едва различимые французские и английские слова и совсем непонятные – клокочущие и певучие.

– Фу-у-ух! – ответила Софи и села на огромный батальонный барабан, оставленный на пристани без присмотра. Получилось это «фу-у-ух» у нее совсем по-русски, как у взопревшей купчихи, умаявшейся перед самоваром в самый жаркий летний день.

В Софи корпулентности купеческой, конечно же, нет, сложением она самая что ни на есть petit, да и где та Россия теперь? Мелькнула, привиделась посередь александрийского морока, но жарко, жарко же невыносимо – вон ленты в волосах все мокрые, кудряшки как мочало, а спина чешется. Как у кошки – одно место. Невыносимо. Фу-у-ух!

Розовая вода лениво пенилась у причалов. Паруса, паруса. Чайки, чайки. На излете бухты застыл, скособочившись, шлюп – республиканский триколор слабо колыхался на ветерке. Хорошо хоть, доплыли, прорвались – вдоль побережья шастала британская эскадра. Злые бриты не упустили бы случая пустить шлюп под вражеским флагом ко дну и не посмотрели бы, что он набит гражданскими.

Мимо Софи пробежал, скрипя тележным колесом и звонко топая пятками, черный юноша. А следом еще один – смуглый, тощий, мышцы красиво лоснятся от пота. Оба по пояс голые. Рот до ушей. Белки глаз сияют. Чернокожий так при виде Софи и вовсе вывалил розовый язык. Как собака.

Софи отреагировала новым непроизвольным стоном. «А-а-ах!» С такими, кстати, у нее никогда не было. Интересно, каково оно?

Да и вообще, у нее за время четырехнедельного путешествия на корабле и случилось-то всего два раза.

Значит, кирасирский офицер – это раз. Напористый и огромный, как бык. Смешные усы, грудь колесом, рачьи ручищи. Выносливый. Из-под него Софи выбиралась чуть живая, даже проверяла, целы ли ребра. Он сошел в Неаполе.

Еще был фокусник-итальяшка. Этот как раз погрузился в Неаполе. Со всего итальянского околотка стекались на зов генерала Буонапарте артисты и прочие лицедеи. Застрявшую в Египте армию развлекать. А то с ума сойдет.

Фокусник странным образом исчез. Что и хорошо. Быстро надоел. Скучный.

Вот и всех любовных приключений. Пьер не в счет, потому что с ним у нее уже было и раньше.

– Вы не шлюха, Софи, – говорила ей Наталья Андреевна. – Шлюха хотя бы берет за это деньги. Вы просто блядь.

Не блядство это, а чистой слезы любопытство. Вот что сама Софи думала. Да и положено ей кружить головы, томить сердца. Сдаваться на милость страстям. Иначе потеряешь тонус, а ведь очень сложно перевоплощаться каждый раз. Да что же жарко-то так?!

– Жаришка! – Случившийся рядом Доронин резво обмахивался широкополой шляпой.

Потом достал огромный, размером, наверное, с площадь платок и промокнул взопревшую лысину. Лысина у него была красная, вздувшаяся, как прыщ.

Доронин продолжил:

– Сущий ад! И как, Софья Яковлевна, в такую-то духотищу играть прикажете? Помилуйте. Да и грим, стало быть, потекет. От этой жары у меня чирьи, извиняюсь, по спине пошли, и ниже даже.

– Ой, Доронин, перестаньте ныть!

Внимание Софи привлек гренадер, низенький, но широкоплечий, грудь бочонком. Обожженное солнцем лицо, густые усы. В руке мушкет с примкнутым к нему тусклым, побитым ржавчиной штыком. Да и сам гренадер был изрядно помят: рукав порван, синий мундир засален, весь в мелкую дырочку. Гренадер попыхтел рядом, как бы намекая, что барабан, занятый Софи, – это его место, а попыхтев, уперся спиной в какой-то столб и, кажется, заснул, выставив вперед усищи. Из-под шапки тоненькими ручейками струился пот.

– Да и какой у вас грим? Чему там у вас течь?

– А как же?! А Ланселот?!

Гренадер, не открывая глаз, пошевелил усами, как таракан на кухне, осел по столбу еще ниже, а упертый в землю прикладом мушкет наклонился вперед. Штык уныло поблескивал в проходе.

– Ваш Ланселот – вселенский кошмар! Сами же знаете. Его только купчикам показывать. Где-нибудь под Саратовом.

Доронин злобно воззрился на Софи:

– Да вы!..

Тут его пихнул, пробегая мимо, очередной черно-лоснящийся юноша.

Доронин хотел было возмутиться. Он даже позу принял специальную, уперев руки с зажатыми в них шляпой и платком в бока, а нос его как будто поехал вверх, обнажая верхние резцы – крупные, как у бобра.

– Милейший…

Доронин французским владел плохо, а слова пьес заучивал на слух. Поэтому со всеми говорил на русском. Всегда.

Еще один смуглый юноша влетел в доронинскую спину головой.

Раздался шмяк, вздох, вскрик – Доронин всплеснул руками, сделал два быстрых шага вперед и напоролся на отставленный гренадерский штык.

Софи это показалось почему-то смешным. Она прыснула в кулак.

Штык проткнул Доронина насквозь и торчал теперь из спины, как колокольня в чистом поле. На светлом сюртуке быстро расплывалось пятно.

– Какой-то вы дурачок неуклюжий! – снова рассмеялась Софи.

Где-то внутри в ней разрасталось холодное понимание: случилось что-то непоправимое, ужасное.

Но жара. Жара все сожрала. Было лень даже переживать.

Пьер, он же Петенька, он же Петр Николаевич Зарецкий, пребывал в меланхолическом расположении духа. И все потому, что пульпит. Еще потому, что жара. Да и с жарой он бы свыкся, вот только все здесь совершенно не так, как он представлял себе из Парижа. Пуще того, сама жизнь складывалась совсем не так, как он рисовал себе ее еще в России десять лет тому назад.

Проклятый зуб ударил по нервам, в глазах у Пьера сначала потемнело, а потом пошли скакать чертики. И в этом совершеннейшем помутнении он плеснул себе полный стакан итальянского вермута, жутко воняющего разнотравьем, прополоскал рот, стараясь, чтобы в эпицентр попал страдающий зуб, и, не удержавшись, проглотил. Вермут пылающим ядром долетел до желудка, взорвался там, и по комнате поплыл аромат полыни. Пляшущие чертики так никуда и не делись.

Пьер поворошил мусор на столе, ища, чем бы закусить – да хоть сморщенным яблоком.

В остатках еды на столе закопошился таракан – блестящий, размером с большой палец, такого и убить-то страшно. Вилкой его ткнуть, вот что. Таракан, таракан, таракашечка!

Пьер отбросил вилку и снова плеснул себе вермута. Запьешь тут. Театральная труппа, заботливо и по крупицам собранная еще на родине, расползалась, как вот те же тараканы.

Кто-то разбежался по пути, а иные уже в Париже.

Париж бурлил Революцией, будоражил, пузырился кровью. Театр выплеснулся на улицы. Театр ворвался в стены государственных зданий. Все вокруг стало театром.

Особый ярмарочный дух пантомимы вдруг закружил в воздухе. От этого театра пахло потом и кровью, шлюхами и кислым вином – отринув прошлое, театр честно был здесь и сейчас, он не стеснялся и не робел. Каждый актер в кармане хранил нож, а декорацией стал весь