Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

каждый момент. Яростное солнце, бездонное небо, выстрелы, взмахи окровавленных сабель, крики о помощи, хрипы умирающих, штыки, добивающие раненых, всполохи чаек и миллиарды брызг, взметающихся от скал. Это было больше, чем восторг! Новое чувство охватило его, новое, ни с чем до того не сравнимое…

Он шел назад медленно, словно нес миску, до краев наполненную супом. Не хотел расплескать, опрокинуть. Чувство, пойманное им там, на берегу, выходило постепенно, с каждым вздохом, но все еще бурлило у самого горла.

Город был странно пуст, крючился, загибался тесными переулками, укрывался вечерними тяжелыми тенями. Этот город сам боялся людей.

Прошка свернул на запах – гнилой и терпкий. По краям улицы высились дома-госпитали – чума косила французскую армию похлеще кривых ятаганов. У дверей сонные часовые, шум, стоны, скрип колес отъезжающей повозки – из-под вороха тряпья торчат грязные пятки.

На улицу выскользнула фигура, укутанная в балахон. По плавности и гибкости движений Прошка угадал женщину. Может быть, это кто-то из монахинь, что ухаживают за больными. Он, сам не понимая зачем, двинул следом, держась темной стороны улицы. Быструю фигурку пожирала уже навалившаяся на округу ночная тень, женщина свернула раз, второй и стала взбираться по немощеной узкой тропке меж глиняных стен. По центру тропки, как по желобку, тек слабый ручеек. Прошка залез в него босой ногой – склизко, чуть не упал.

Женщина обернулась, но парнишка ловко вжался в черноту у куцего куста. Она постояла, всматриваясь, и тут Прошка заметил, что чуть выше, ровно за таким же тощеньким кустиком, раскинувшим острые ветки, кто-то стоит – там тьма шевелилась особенно жутко. Женщина сделала шаг, другой, и тьма метнулась ей навстречу, сжала, зачавкала.

– А кто это тут у нас? А кто это тут у нас? – прошелестел во тьме скрипучий голос. Очень знакомый.

– Ешь! – отозвался другой, грубый и тоже знакомый.

Громадная луна, неизвестно где до того прятавшаяся, скакнула прямо с неба, и площадка наполнилась мягким светом.

Прошка увидел лежащую женщину, задравшийся балахон, раскинутые руки и ноги, зияющую черную дыру на месте живота и огромного человека, погрузившего в эту дыру руки.

– Вкуснотища! Вкуснотища! – отплевываясь, сказал скрипучий.

Ручеек донес до Прошкиных босых ног теплую черную жижу. Прошка пошевелился, и песок с тропинки осыпался, зашуршал. Огромный человек развернулся и выдернул руки из живота лежащей.

Узнал!

– Кто здесь? – вкрадчиво спросил зубодер Лоран.

Но Прошка смотрел не на него, а на куклу Гиньоль в его руках. Зубастую, носатую, с огромными ладонями, перепачканную сияющей кровью, только что вынырнувшую из потрохов.

– А кто это тут у нас? А кто это тут у нас? – скрипуче запричитала кукла.

Прошка побежал вниз по тропе, как ветер. Из-под его пяток летели во все стороны и страх, и ужас, и радость…

– Так вот, Прохор, – завидев парня, сказал Пьер. Глаза у него были усталые. Столешницу перед ним покрывали мелко исписанные листы. – Доложу тебе, мой милый друг, я написал пьесу. Даже, наверное, больше чем пьесу. Это что-то… чего раньше не было. Хотя Робер утверждает, что… Да к черту этого Робера. У всех французов склонность к преувеличению. Фу-ты ну-ты, лягушатники сраные!

Пьер поднялся, подошел к Прошке и ласково потрепал его за волосы.

– Мольер, дурная твоя башка, требует от актеров вникать в сущность ролей, воображать, понимаешь, что актер-де то самое лицо и есть. Но все это прошлый век. Дерьмо собачье! А если само представление становится участником, а?! Если… форма его, да, именно!.. становится нестерпимо важнее актеров и их игры, а? Прошка?

Тот замычал в ответ. Мол, барин, согласен, но нельзя ли отпустить мою голову?

– Если само действо, происходящее, суть есть основной… как бы это сказать… аттракцион! Хрясь эту самую публику по ее довольной роже, а? Хрясь! Хрясь! Хрясь! В кровищу! – Вцепившись Прошке в волосы, Пьер мотал головой парня туда-сюда, словно хотел оторвать ее. – Хрясь! Хрясь!

7

За отсутствием в труппе дам, кроме, конечно же, великолепной Софи, Пьер и Робер пригласили на женские роли проституток. Все равно желающих участвовать в представлении больше не нашлось. Необходимо было изрядное число женщин, не стесненных нормами морали. Не местных же звать.

Контингент борделя мадам Жюстин, единственного оставшегося подле французов, даже с некоторым энтузиазмом встретил предложение. Им все равно было нечего делать, поскольку боеспособное ядро армии вело изматывающие бои с османами и прочими племенами, лезущими, что тараканы, изо всех щелей этой забытой небесами земли. А обслуживать основательно поредевшие ряды ученых и прочих гражданских стало уже утомительно. К тому же денег ни у кого не было, а насморком и гонореей все обменялись по десятому разу.

Вокруг царила отупляющая обреченность. Компания захлебнулась. Даже нет, иссякла, ушла в песок, растворилась в мерцающем воздухе.

Пьер утверждал, что больные чумой и раненые умирают вовсе не из-за физических страданий, а от скуки.

– Поэтому, – возбужденно тряс обросшей головой Пьер и вскидывал кулак к звездному палестинскому небу, – мы предложим новый театр! Theatre de la peur! Theatre de cauchemar! С одной стороны, театр есть отражение реальности. Утром, так сказать, на улице, а вечером – на подмостках. Да! Так! На злобу дня! А с другой стороны? Театр суть есть развлечение, идущее дальше, не в пример прочим. Да и какие тут развлечения, спросите вы?

Пьер демонстративно разводил руками. Хотя никто его ни о чем не спрашивал.

– Пьянство! Разврат! Жажда наживы и убийства! Хотите, чтобы в театре шла речь про это? Пожалуйте, месье. Но не про это, не про это, а этим самым. Ибо не содержание, а форма становится основой. Форма бьет сразу в нос. Бац, напрямую к низменным чувствам, по скрытым человеческим грехам, низводя нас до скотского, полуживотного состояния, она, форма, как бы смотрит на них, на грехи, через подзорную трубу. Уф-ф-ф! Понятно?

Зубодер Лоран и месье Робер задумчиво молчали каждый о своем. Прошка кивал в знак согласия с зажигательной речью хозяина, однако надеялся, что его кивков никто не заметит. Их и не заметили.

– В этом что-то есть, – наконец сказал Робер. – Вы хотите пойти дальше, чем я в своей «Фантасмагории». У меня это была диковина. Иначе как про диковину, способную вызвать восторг и удивление, я про нее и не думал. А вы хотите, чтобы эта диковина произвела эффект разорвавшегося склада с порохом.

– Именно! – Пьер принялся целовать ошалевшего Робера в обе щеки. – Но не вполне так. Я хочу, чтобы от этого аттракциона публику вывернуло наизнанку, чтобы вся суть человеческая вышла наружу. Все, понимаешь ли, брат Робер, нутро ее – требуха, кровь, кишки, дерьмо, вся ее реальная, ничем не прикрытая суть!

– Мудрено, – прокряхтел зубодер Лоран. – Народ хочет простоты.

– Ну так дадим ему этой простоты! Софи! Прошка! Репетиция! Где она, мерзавка?! Прошка! Отыщи ее.

Софи, до