Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Дед мог тебя воскресить?

– Мог. Почти смог, как видишь.

– Но почему… Почему ты не хочешь…

– Потому что я мертвая! Мертвая! – кричала Оля, и глаза ее сверкали сухой зарницей. – Пожить еще, чтобы все равно умереть?! Чтобы увидеть, как скальпель Бога отсечет гангрену? Нет, не хочу. Поэтому я навернулась с печки. Как только поняла, что дед заставит нас женоваться и плодиться, чтобы продлить агонию мира…

– Так это… не дед тебя убил?! – ошарашенно выдохнул Сава, разгребая наползающую лавину птичьих трупиков, склизких и мягких.

Мертвые мухи засосали его по пояс, потек липкий ручеек жидкой гнили за шиворот.

– Дед меня нашел! – хихикнула Оля, мигнув глазами со змеиными щелями зрачков. – Он провалился в воющую яму, но она его выплюнула! Он слишком много мыслил пустоту – смерть не брала его! И в мясе выживающей земли зарождалась жизнь, пусть и повязанная на аде через свищ в реальности. Дед один знал, что в пастях ям зреют младенцы. Но больше не рисковал – забрал только меня. Правда, не думал, что я порождение двух миров: мертвых и живых. И я столько раз пыталась его убить, но мертвые над ним не властны. Я бы не пробила ему горло ножницами, он бы даже не проснулся. Я пыталась…

– Зачем?!

– Дед пустотой стирал реальность, набитую трупами. Он делал то же, что и небесный хирург, но не знал, что сам внутри носит свою смерть и что от нее невозможно сбежать. Она его все же догнала.

– Думаешь, он не знал?

– Вместо этого знания в его голове была пустота, – усмехнулась Оля. – Он же говорил, что сразу дедом родился?

– Да, но я подумал, он просто двинулся…

– Нет, Сав. Это как в легендах о том, что к матерям пророков приходят ангелы и вестники. Белые слоны с десятью бивнями и всякие другие… На деле-то это ретроспективная святость! Человек, мыслящий пустоту, может тоже смешать время в кашу и причину со следствием поменять местами. Сначала был человек обычный, а потом стал святым, и прошлое за ним перестроилось, словно все было предопределено. Вот и дед так – столько времени просидел в яме, что даже родился старым.

– И что вам дала его смерть?

– Покой. Теперь никто не сдерживает умирание. Все будет умирать быстрее, время сожмется еще больше, смерть сольется с жизнью и породит вечность. Ту самую пустоту. Настоящую. И нас не будет. Будет покой.

– То есть бесконечный ад из…

– Нет, дурачок мой славный. – Оля приблизилась, поцеловала Саву в губы, судорожно распахнутые в попытке вдохнуть поглубже – натекшая гниль сдавливала ему грудь. – Бесконечность – это когда нет конца. Вечность – когда нет и начала. То, что было до мира. Что будет после. Что есть всегда. Понимаешь? В древности, ах, если уместно так сказать в мире, где кончилось время, так вот, в древности люди думали, что небо – это купол. Они не представляли пространство без потолка. Потом открыли космос и бесконечность за его пределами. А пространство без пола придумать еще сложнее. Без точки отсчета, без центра Вселенной, без нулевых координат. Без времени. Совсем. Ты не сможешь это осознать. У тебя нет такого чувства. Его даже у птички малиновки нет.

– А как же мы? Мы с тобой?

– Нас не будет. Там я как жизнь – не будет меня и никогда не было, мы не лишимся друг друга; не будет потерь, как не будет и смерти.

– Оля… – прохрипел Сава, поднимая руки. Грязь и плесень сдавили шею, из горла вырывалось судорожное кваканье. – Послушай…

Он еще открывал рот, но не мог ничего сказать. Сухие трупики мушек налипли на губах, попали крошками в горло, но кашлять не удавалось – мешала давящая на кадык зловонная масса. Над ухом щелкали чьи-то зубы. На глазах Савы выступили слезы.

– Что?

Оля захлопала ресницами, точно солнце сверкнуло в перистых облачках. Сквозь смрад гниения и тлена пробились запахи луковой шелухи и сметаны. Жижа, сдавившая Савино горло, слегка схлынула. Он прокашлялся и просипел:

– Я знаю, как быстрее. Чтобы не больно. Чтобы покой. Прямо сейчас.

– И что же?

Сава криво улыбнулся. Слюна, пузырясь, стекла с уголка его губы. Он протянул руку, погладил Олю по щеке и забормотал:

– Пролететь в беспрестанном говне одиночества, застирать озорные простынки девичества, изойти белой кровью в угоду чудачеству, прикупить одеял у святого купечества, остыть грачом на прогалинке бежевой, стать врачом для усталых вредителей…

– Ты мой хороший! – улыбнулась Оля. – Дед же канал открыл… А ты изнутри нас решил выдавить?

Сава протянул руку и ухватился за возникшую из пустоты стену. И подтянулся, ныряя в жар и бормоча:

– Драться с убогими, плыть с оборванцами, счастья безрукому, грации нищему, становились прямее удары плетями, закусывай брагу чужими культями, квашеной блядью пузырилась совесть, шлюха-весна в позолоченной старости, рвется пизда обеспеченной юности…

Оля смеялась. А зубастая смерть, выдавливаясь пустотой из Савиных слов, хлынула в недавно открытую дырку между мирами.

Полыхнул огонь в печи. Будто дед, распаляя дрова, плеснул керосину.

Из топки показалась обожженная рука. Шипя обгорающей кожей, заскреблась по стенке, вцепилась в край.

Вспыхнуло снова – из печи выбросило обугленное тело Савы; волна огня прокатилась по избе, поджигая занавески и скатерти. Затрещало по стенам пламя.

В руке Сава сжимал локон Олиных волос, не тронутый жаром, целый и невредимый. Огонь взвился еще раз – сгусток василькового света пронесся по пылающей избе и юркнул в щель погребного люка. Спустя несколько мгновений люк затрясся от стука изнутри.

– Крадем своемыслие спутанной ярости… – шептали обгоревшие губы. – Хлебаем помои засратыми ложками…

Огонь дрогнул на миг, застыл, точно замороженный. И погас.

А из печного зева в избу хлынул мрак. Едкий, вихреватый, как дым от покрышек. Заполнил комнату, выдавил окна, потек наружу, превращаясь в зеленовато-бордовую реку. Он обтекал Саву, а Сава, обугленный и слепой, видел мрак. Беспросветным чутьем сродни компасу птички малиновки. Видел, как льются из маленькой печки на землю тьма и смерть. Как хрипят в загонах умирающие матки, как тухнет мясо на топях, вскипает река, рассыпается в ржавую пыль звездолет, гноем исходит проросшее в него мясо землицы, жухнет трава и гаснет небо.

Как бензин сливается из бака через шланг – стоит только потянуть, – так теперь и смерть прорывалась в мир живых, растворяя его, а давление возникшей пустоты перетягивало через печку все новые и новые массы мрака, и пустота росла и ширилась.

Сава видел, как мертвый Бог наворачивает мир в одноцветную кашу из мяса, земли, досок, гвоздей, неба, из грибов, стекла и сала, из оставленных жить, из порубленных тел, из загубленных душ…

Мертвый дед, зажав дырку в горле, с улыбкой тянул руку