Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

прошел к себе, поставил деку на пол, завалился на кровать. Мутило, «вертолеты» мешали уснуть. Вспомнилось, что, когда я забрался на рампу впервые, тени – те самые тени, которые не отпускали меня, как только я вставал на скейт, – будто зашевелились, заерзали, обрадовались.

Я решительно ничего не понимал.

Затошнило. Я пошел в туалет, вставил два пальца в рот, проблевался. В голове стало чуть яснее. Тогда я помыл руки и пошел на кухню.

Мама сидела за столом, заплаканная, и курила, сбрасывая пепел в чашку с цветочками. Сквозило из приоткрытой форточки. Я молча сел рядом.

– Я же не хотела, чтоб ты тоже так, я же…

Она всхлипнула, затем махнула рукой, затянулась вновь.

– Что случилось с папой, мам? – тихо спросил я. – Объясни. Пожалуйста.

И тогда она, вздохнув, рассказала.

С отцом мама познакомилась, когда пошла на местную дискотеку. Тот, по ее словам, появился из ниоткуда, сразу позвал ее на танец, и все закрутилось как-то само собой. Отец был немного странным, но сначала мама не придавала этому значения. Он мечтал прославиться, зафиксировать себя в истории, «накрыть весь город своей крутостью».

– Ведь наша жизнь – это же про момент, понимаешь? – говорил папа, гуляя с мамой по набережной. – И тебя запомнят за один-единственный момент, за кадр фотопленки – и именно поэтому в этом кадре нужно оказаться верхом, покорять воздух, не умея летать, подчинить себе скорость, адреналин, изящество.

Мама не понимала, но слушала. Спустя неделю они уже начали встречаться: отец учил ее кататься на доске, знакомил со своими немногочисленными друзьями – «все сплошь инфантилы и торчки», – но вместе с тем любил ее искренне, по-настоящему.

Так прошло несколько месяцев.

– А потом я стала замечать, что для него вся жизнь и вправду один момент. Будто живет на скоростях, недоступных мне. И тогда он… – Мама шумно сглотнула. – Убил человека.

В то время на улицах уже сновали «братки». Отец зацепился с одним из них языком, тот быканул, и, когда все закончилось, от быканувшего не осталось почти ничего. Отец раскроил ему череп скейтом и вдалбливал доску в остатки головы, пока кто-то из прохожих не закричал и не вызвал милицию.

Непонятно, почему отца не повязали в тот же день, но уже на следующий его убили. Прямо на улице – поймали в каком-то дворе и прирезали. Мстили те самые «братки». Потом были похороны, у мамы едва не случился выкидыш, а затем родился я.

– И с годами я понимаю… Я думаю, у него было что-то не так с головой. Он говорил странные вещи, жуткие, Лёш. Что все люди – зрители на его выступлении, что он сделает трюк, который отпечатается в вечности. И я… Я боюсь, что с тобой случится что-то подобное. – Мама снова всхлипнула. – Обещай мне, что не будешь слишком сильно фанатеть по этому, слышишь? Жизнь не состоит из одного момента. Жизнь – это череда событий. Хороших, плохих. Но не стоит вспыхивать и угасать за секунду, Лёшенька. Оно тебе не нужно.

Я молча кивал маме в ответ. Жаль только, что она опоздала: я уже не мог отделить себя от скейта, стал его частью.

И, даже точно зная, что меня ждет судьба отца, я все равно не бросил бы.

Старая кладбищенская оградка уныло скрипела на ветру. Я прошел вдоль могильных рядов, повертел головой, осмотрелся. Тут царила тишина – ни шелеста деревьев, ни криков надоедливых чаек, ни воя ветра.

Могилу отца я искал долго. Обошел территорию по периметру, вглядывался в полустертые надгробия, рассматривал венки. В один момент позади раздалось:

– Э, пацан! Забыл чего?

Я обернулся – в мою сторону шел заросший мужик в футболке цвета хаки. Седина, морщины, старость. Сторож.

– Могилу ищу. Шилов Владимир.

– А, Шилов?! – Он разозлился. – Чего не ухаживаете? Забором не обнесли, мне потом отчитывайся, что с могилой сталось!

– А что…

– Что-что! Обнесли! Нет там щас никого! Пару лет назад с утра смотрю: яма пустая, да и все. Ни гроба, ни тела. Хорошо, заявлять никто не стал. Оно мне надо? Сами ни хрена не могут, а с меня потом спрос! Безответственные все стали, без-от-вет-ствен-ны-е! От этого и беды все!

– Как ни гроба, ни тела? То есть…

– Как-как, жопой об косяк! Етить твою душу! Мне почем знать?! Залез ночью кто-то, пока я отвлекся, да раскопал Шилова твоего! Я шо, знаю, на кой хер он им понадобился? Так и стоит теперь могила, пустая. Начальство еле договорилось с ментами, у тех и так дел невпроворот, еще искать дураков таких. Больные люди, да и все тут. Боль-ны-е!

Сторож бурчал и возмущался, пока я не попросил его провести меня к могиле.

Та давно поросла травой, имя отца почти стерлось, и со стороны неприметная насыпь не походила на место захоронения – поэтому я и не смог отыскать могилу самостоятельно.

– Странно это все, конечно, – пробормотал сторож, закурив. – Я когда нашел, там же яма была снизу. Вперед, в землю. Сам уполз, шо ль? Только гроб куда делся?

И он загоготал.

А я стоял напротив места, где был похоронен мой отец, ловил краем глаза тени, замершие за забором кладбища, и скейт в руках словно вибрировал в ответ.

* * *

Двадцать первого июня мы с Яриком, Тимуром и его компанией отмечали ГСД.

Отмечали – громко сказано. На деле же – поиграли в «С-К-Е-Й-Т», повторяя друг за другом трюки и собирая буквы за неудачные попытки; бухали на лавочках, купались в теплом море; ездили к рампе и пели песни под гитару, которую притащил патлач. У меня наконец-то начал получаться шовит, я почти не падал и чувствовал себя настоящим скейтером.

Ярик уехал домой еще до заката – срочно вызвала мама, нужно было съездить на рынок. Я же оставался до темноты, спорил о музыке, вместе со всеми ругал самокатчиков, которые теперь появлялись в нашем городе. Наконец мы разошлись. Попрощавшись, я помчал домой.

А на пересечении Можаевской и Маркса понял, что меня повело вбок.

Я тут же спрыгнул с доски – та покатилась по инерции вперед и завернула в неприметный переулок. Ноги задрожали. Я постарался унять мандраж, подбежал к доске, встал на нее – и оттолкнулся, ведомый тенью, которая плавно наступала на деку, направляя.

Скейт завел меня в гаражный кооператив. В сторожевой будке было темно – и я незамеченным проехал внутрь. Поплутав в лабиринтах из железа и кирпича, услышал шум возни и, спешившись, заглянул за угол.

В блестящем, как смазанный подшипник, свете луны я увидел огромную фигуру, которая кромсала человека. Я узнал его – долговязый Серый, парень из компании Тимура, сегодня уехавший пораньше. Темная фигура зажимала ему рот и раз за разом наносила удары ножом в шею, пока Серый мычал в агонии, выпучив